– Нет, я хотел бы изменить образ жизни.

– Неужели университет – это такое место, которое может изменить образ жизни? Я, наверное, что-то запамятовал. А ты, Мамору, как думаешь?

Мамору только что закончил аспирантуру и преподал невозмутимому Каору странный урок:

– Тебе, наверное, нужно оружие? Нож, или пистолет, или закон, на худой конец, какая разница? Я тоже был таким в восемнадцать лет. Короче, университет – это место, где собирают подобных тебе опасных парней и вырывают им клыки. Никогда не слышал, чтобы кому-нибудь в университете удалось их заточить.

Каору усмехнулся, пропустил мимо ушей слова Мамору и тихо сказал отцу:

– Я выберу другой курс, не такой, как был у брата. Чтобы не доставлять неприятностей тебе, папа.

– Говорят, от твоей музыки молоденькие девушки сходят с ума.

– Да не то чтобы… Просто некоторые интересуются, – равнодушно сказал Каору.

– Что это ты скромничаешь? – тут же парировала Андзю. – Когда ты выступаешь в клубе – аншлаг. И у меня в университете много поклонниц твоей музыки.

Услышав это, Амико спросила:

– И много приходит зрителей?

– В зале на двести человек собирается триста.

– Вот как? Надо будет сходить на концерт Каору.

– Теперь концерты не скоро будут. Я распустил группу.

– Да? Если ты хочешь серьезно заниматься музыкой, я тебе помогу и денег не пожалею. Потому что ты унаследовал талант Куродо Ноды. А если ты тоже хочешь работать в «Токива Сёдзи», так и скажи мне. Плохого не сделаю.

Сигэру тонко играл роль отца. Мамору он уступал свой престол, а для Каору был покровителем. Насколько разросся долг Каору? Он завидовал Мамору, который принимал помощь отца как должное. Добрые помыслы Токива оборачивались для Каору непомерной тяжестью. Доброту не измеришь деньгами. Поэтому долги превращались у Каору в клубок эмоций. Если бы ими можно было расплачиваться, Каору почувствовал бы себя необыкновенно свободным.

Задумываясь о том, что уже два поколения – его отец и он – пользуются добротой дома Токива, Каору еще сильнее чувствовал свою зависимость. Ему казалось, что его долги значительно возросли за эти два года, пока отсутствовал Мамору, для которого он – приемный сын – служил объектом для насмешек. Насмешки и издевательства Мамору избавляли Каору от комплекса неполноценности. Выполняя сумасбродные требования и приказания Мамору, Каору понемногу возвращал свои эмоциональные долги и чувствовал себя все свободнее. Кроме Мамору, никто не требовал от Каору чего-либо взамен. Но ни отец, ни мать, ни Андзю не замечали, что по отношению к Каору это было еще более жестоко.

11.3

После восемнадцати Каору изменился. По крайней мере, так показалось Андзю. До семнадцати лет, пока он увлеченно писал стихи и отправлял их Фудзико в Америку, его лицо еще сохраняло детские черты, но в осанке и голосе уже чувствовались упорство и воля. Его черные глаза из-под длинных ресниц смотрели вдаль, он жил мечтами, не находил себе места, не мог успокоиться.

Но все это как будто было наносным: однажды его метания прекратились, он стал ленивым, много лежал. Исчез энтузиазм, с которым он сочинял стихи и музыку. Округлые детские щеки осунулись, его взгляд, прежде обращенный прямо в глаза собеседника, стал безвольным и потупленным; он перестал бывать на солнце, гладкая кожа, без единого прыщика и царапины, теперь была похожа на воск. Андзю беспокоилась, не заболел ли он, но Каору отвечал: «Мне просто ничего не хочется», – и поворачивался к ней спиной.

При виде вялого лица и безвольных жестов младшего брата у Андзю разрывалось сердце от нехороших предчувствий.