Митиё спросила:

– Почему так случилось?

И Каору рассказал ей все, как есть, пытаясь передать пожелания Мамору. В данном случае у него не было другого выхода – он должен был открыть ей глаза: Мамору не интересуется ничем, кроме ее огромной груди.

– Так, значит, он меня бросил? – тихо спросила побледневшая Митиё.

Каору сдавленным голосом ответил:

– Да.

– Что же мне теперь делать?

– Не знаю.

– Ты считаешь: лучше умереть?

– Не умирайте, пожалуйста. Глупо умереть из-за Мамору.

Ему показалось, что у Митиё линзы на глазах; тушь текла из уголков, оставляя на щеках черные полосы. Приходится принять приговор, если его произнес кто-то третий. Этому третьему не понять, какую боль он вызвал. Но кого следовало бы ненавидеть, здесь нет. И Митиё заплакала, не стесняясь посторонних, которые то и дело бросали любопытные взгляды на Каору. Из кафе он проводил Митиё домой, избавив Мамору от кровавых сцен; он терпеливо слушал ее монолог, пока она не выплакалась и к ней не вернулась способность думать о том, как быть дальше.

В той самой квартире, что снимал Мамору для своих грязных утех, Митиё пила саке, которое подливал ей Каору, и жаловалась на свою печальную участь: вот что значит быть преданной Мамору. Ее рассказ звучал как заунывная энка.

– У Мамору есть другая? И у нее грудь больше, чем у меня? Он говорил мне: «Давай завладеем всем миром с помощью твоей груди. Исполни мою мечту». Я не хотела уродовать свое тело, которое дали мне родители, но он встал передо мной на колени, и я согласилась. Еще до операции мне казалось, что у меня слишком большая грудь. Она будто зазывала всех маньяков: давай, потрогай меня. А теперь это вообще уродство, прохожие смотрят на меня, вытаращив глаза. Никто не замечает моего лица. Сиськи нагло вылезают вперед, задвигая меня как человека. Я нахожусь под их властью. Хоть денечек пожить бы, не вспоминая про них. Тебе не понять, насколько треклятые сиськи мучают меня. Это не просто стыд и позор. Они еще и тяжелые ужасно. Попробуй привесь себе по два кило на шею и плечи, тогда поймешь. Ладно бы только тяжелые были, так они еще и болят. Десять лет пройдет, двадцать, а моя раздутая грудь не изменится, только я сама постарею. Превращусь в морщинистую старуху, а сиськи останутся такими же, как в двадцать лет, прямо воспоминание юности. Кто возьмет за это ответственность? Я перешла через мост, и обратно ходу нет. Я-то думала, Мамору всю жизнь будет заботиться о моих сиськах. Что мне теперь делать? Не хочу быть мишенью для извращенцев. А мне так хотелось выйти замуж, как все. Директор агентства тоже обалдел. Зачем, говорит, тебе эти громадины? Женщины такие сиськи терпеть не могут, для чайной комнаты они совсем не подходят, придется с самого начала продавать себя как монстра. Сделай что-нибудь. Эти сиськи набиты страданиями и ненавистью.

Она без конца повторяла свои полные злобы слова, и это продолжалось до поздней ночи. Каору добросовестно выполнял роль внимательного слушателя, помогал ей утопить горе в саке и с нетерпением ждал того момента, когда она упадет и заснет от усталости.

Казалось, Митиё высказала все, что было у нее на душе, но, вероятно, так и не успокоилась. Будь она одна, глядишь, поплакала бы и уснула, но с нею был третий, и он не давал ей уснуть. Этот третий строил планы запугать Мамору, воспользовавшись грудью Митиё как грозным, хотя и необычным оружием. В отдел страхования жизни компании «Токива Сёдзи» пришло письмо на имя Мамору. Отправителем значилось продюсерское агентство, в котором была зарегистрирована Митиё, но письмо было подписано: «Киёмаса Ханада, глава группировки Ханада».

В письме не содержалось ни единого слова, в котором сквозила бы угроза, оно было написано напыщенным, преувеличенно вежливым стилем.