— Этот зал, почему он весь черный, цезарь?

— Чтобы моим гостям было страшно.

— Ты хочешь, чтобы твоим гостям было страшно?

— Это полезно. Я уважаю тех, кто умеет побороть в себе страх.

— Но ведь все боятся императора.

— Кроме тебя.

— То есть я прошла проверку на бесстрашие?

— На сегодня, да. Как ты считаешь, я должен тебя вознаградить?

— Моя подруга Клеопатра, наверняка, посоветовала бы мне просить у тебя украшений.

— Я не дарю женщинам украшения.

— Мне они в любом случае не нужны.

— Тогда чего бы тебе хотелось?

— Струн для моей лиры. Заморских, из кишок критских быков. Они самые лучшие.

— Я пришлю тебе их утром.

— Спасибо тебе, цезарь.

— Мне еще ни разу не доводилось дарить женщине бычьи кишки.

— Да, такое дарят не каждый день.

Четыре часа пополуночи. Пир уже давно должен был завершиться. Все зевали или дремали на своих ложах. Рабы стояли, устало прислонившись к стенам, и пытались не уснуть. Усталые музыканты извлекали звуки из своих инструментов, чаще всего те, что уже играли в самом начале пира. Еще больше народа собралось в вестибюле по ту сторону черного занавеса. Я заметила, что прибыл Ларций, а с ним встревоженная Пенелопа. Однако никто не решался покинуть дворец первым.

— Полагаю, ты слышала о смерти моей племянницы Юлии?

— Это страшная потеря для всего Рима, цезарь.

— Не надо говорить мне избитых фраз.

— Это не избитая фраза. Я однажды ее видела. Она произвела на меня впечатление доброй женщины.

— А когда ты ее видела?

— На ее свадьбе. Мне тогда было пятнадцать лет.

— Я не помню ее свадьбы.

— Ее брак оказался недолговечным.

— Она была… скажем так, с ней было забавно, когда она была в веселом настроении, что, однако, случалось нечасто. Как жаль, что ее больше нет. Мой астролог Несс говорит, что она не должна была умереть так рано. До сих пор все его предсказания сбывались.

— Говорят, будто она мечтала стать весталкой.

— Стать одной из этих вредных, высушенных старух жриц? Нет, ей не место среди них.

— Возможно.

— Она умела… поднять мне настроение. И вот теперь мне все подсовывают белокурых девиц, как будто она была моей любовницей. Идиоты, у которых один разврат на уме.

— Люди любят поговорить, цезарь. Какой толк иметь императора, если о нем нельзя распространять грязные слухи?

— Скажи, кто-нибудь из твоих бывших хозяев продавал тебя когда-нибудь за твой острый язык?

— Нет, обычно я предпочитаю держать его за зубами. Но ведь ты сам велел мне говорить.

— Верно, велел! Сам не знаю, что на меня нашло. Обычно я не люблю досужих разговоров. А любого, кто очернит память моей племянницы, я повешу.

— В таком случае тебе придется казнить сотни, если не тысячи невинных людей.

— Предателей.

— Невинных.

— Они все невинные, когда мертвые.

— То есть спорить с тобой бесполезно?

— Именно.

Рассвет. Большая часть гостей уснула на своих ложах. Остальные, с красными глазами и в мятых одеждах, от нечего делать доедали засохших устриц. Юный раб в черной тунике дремал, стоя у стены, склонив голову на графин с вином. Даже Ларций, и тот клевал носом в вестибюле.

Наконец император поднялся с ложа. Гости тотчас встрепенулись и открыли глаза. Домициан отвел от меня темные глаза, и я тотчас почувствовала, насколько устала за эту бесконечную ночь.