— Великолепный вечер, — весело произнес Домициан, обращаясь к присутствующим, и, даже не обернувшись в мою сторону, вышел из зала.

Взгляды всех до единого присутствующих обратили в мою сторону. Не иначе как гости пытались понять, что он во мне нашел. В том, что император проявил интерес к певице, не было ничего из ряда вот выходящего. Странно другое: почему он просто не велел мне прийти к нему после пира. Как это не похоже на Домициана: заставлять именитых гостей ждать, пока он завершит беседу с рабыней. Да что там! Даже просто вести с ней беседу! Ведь не для кого не секрет, что женщины ему нужны только в постели. Беседы с ними не в его духе.

Тем не менее он проговорил со мной добрую половину ночи, как будто в целом мире, кроме меня, никого не было. Внезапно я оказалась в центре всеобщего внимания. Вид у гостей был сонный, что, однако, не мешало им сгорать от любопытства.

— …моя дорогая Афина…

— …какой великолепный голос…

— …лучшая певица в нашем городе…

— Довольно! — оборвал поток комплиментов Ларций и поспешил встать со мной рядом. — Ночь была долгой. Живо домой, дитя мое.

Мне на плечо легка холеная рука с маникюром; я обернулась. Позади стоял императорский вольноотпущенник, судя по одеждам, придворный чиновник.

— Достопочтенная Афина? — спросил он меня. Голос выдавал в нем образованного человека.

В зале воцарилась звенящая тишина. Ага, значит, я уже достопочтенная.

Дворцовый чиновник нагнулся и шепнул мне на ухо. Я кивнула. Он отвесил низкий поклон. Так обычно кланялись самому императору — или тем, кто к нему близок.

Глава 17

Тея

— Уже целый месяц, и никаких признаков того, что она ему надоела! — вполголоса заметила рабыня за дверями моей спальни. Она только что вынесла от меня целый ворох платьев. В коридоре ей повстречались две прачки, и все трое тотчас принялись обмениваться сплетнями. В течение месяца в доме претора Ларция все только и делали, что перемывали мне косточки.

— Я слышала, что он взял себе наложницу из заведения Ксанты, — это в разговор вступила еще одна рабыня.

— Верно, но не прошло и часа, как отправил ее назад. Зато Афина проводит с ним все ночи напролет.

— А ведь она не такая уж и красавица! Интересно, что он в ней нашел?

Согласна. Для меня это тоже загадка.

— Почему? — спросила я как-то раз у Домициана, но он лишь пожал плечами. Он посылал за мной раз в пять в неделю, а то и больше. Я обычно оставалась у него на ночь, а утром, зевая, возвращалась пешком в дом Ларция.

— Тсс! Она услышит, — голос принадлежал прачке.

— Не бойся, не услышит. Она не сомкнула глаз всю ночь, а чем они там занимались, ведают только боги. Так что она проспит самое малое до полудня.

На самом же деле я, распустив по плечам волосы, сидела в постели в просторном греческом хитоне, который служил мне ночной сорочкой, и задумчиво жевала кончик пера, пытаясь сочинить песню. Домициану нравилась моя музыка — та, которую я сочиняла сама.

— В один прекрасный день ты сочинишь что-нибудь по-настоящему великое. — Это была его обычная похвала.

— Представляешь? Он ведет с ней беседы! Не удивлюсь, если она дает ему советы. Этакий голос за троном, и все такое прочее.

Я про себя расхохоталась. Ни о каком влиянии на Домициана не могло быть и речи. Это он дал мне понять в самый первый вечер.

— Только не вздумай вмешиваться в придворные дела, — невозмутимым тоном произнес он, когда я впервые получила приглашение к нему во дворец.