Он впился в меня пристальным взглядом. У меня было такое ощущение, будто голова моя сделалась стеклянной, и сквозь это стекло ему отлично виден рыжеволосый мальчишка, которым заняты мои мысли. Где-то над головой прожужжала муха. Домициан тотчас выбросил руку с зажатым в ней пером, и в следующий миг на его кончике уже трепыхалось ее тельце. В таких случаях, он никогда не промахивался. Придворные любили пошутить об этой его охоте на мух и даже заключали пари, мол, сколько мух Домициан насадит за день на острие пера. Впрочем, за шутками этими всегда скрывался страх. Возможно, причиной было то обстоятельство, что это все-таки император. А может, и нет. Даже я сама, несмотря на всю откровенность моих речей, никогда не чувствовала себя рядом с ним до конца раскованной. И я так и не осмелилась рассказать ему о Виксе.

Я решила сменить тему разговора.

— Скажи, цезарь, ты скоро вернешься в Рим?

— Нет, лишь в Тиволи, следующим летом.

— И когда ты покинешь Брундизий?

— Зачем тебе это знать? — Он пристально посмотрел на меня, продолжая затачивать перо. — Хочешь от меня избавиться?

— Нет, я просто хотела бы избавиться от всех этих сикофантов в моей гостиной. Только сегодня утром через нее прошел настоящий их поток, и все как один хотели, чтобы я их выслушала. Сенаторы, которые желали бы видеть себя губернаторами провинций либо просили должности для своих сыновей. Поэты, которые сочиняют мне стихи, в надежде, что я их исполню. Старые солдаты, мечтающие получить место в дворцовой гвардии, и даже юноши, которые по молодости лет наивно считают, что нет подвига доблестнее, нежели украсть у императора его любовницу. Если ты думаешь, что мне нравиться вечно быть в центре всеобщего внимания, то уверяю тебя, нет ничего более тоскливого и утомительного. Я бы даже сказала, что это слегка печально. Ловить на себе эти жадные взгляды. Нет, это не по мне.

— Не переживай, — ответил Домициан, прерывая мои излияния. — Как только ты мне наскучишь, сикофантов словно ветром сдует. Полагаю, ты не слишком обрадуешься, когда для тебя настанет этот день.

— Отчего же?

— Когда-то я ценил в женщинах честность. Боюсь, настало время пересмотреть это свое мнение.

— Мне уйти, цезарь?

— Нет. — Он резко приблизил кончик пера к моему лбу, затем обвел им контуры моего носа, моих губ. — Иди ко мне.

Как любовник он был резок и чужд всякой чувствительности. До сих пор я не заметила за ним никаких извращенных потребностей. Более того, у него была единственная просьба: «Будь добра, только не изображай экстаз. Меня это отвлекает». Он был полноват, однако подвижен, грудь его поросла упругими завитками седых волос — в общем, для своих сорока лет он был еще полон сил. В постели большинство мужчин кажутся мне полными ничтожествами. О Домициане я такого сказать не могла.

Наконец он отпустил меня, и я потянулась за туникой.

— Скоро начнет светать, — сказала я. — Мне пора.

Домициан откинулся на подушку. Взгляд его оставался непроницаем.

— Верно, пора.

Я была певицей и потому привыкла читать мысли аудитории. А до этого я была шлюхой и умела читать мысли мужчин. Однако я смотрела на Домициана, и не имела ни малейшего представления о том, о чем он думает. Мне доводилось видеть, как он равнодушным росчерком пера подписывал смертные приговоры. Мне доводилось видеть, как он, запрокинув голову, усмехался какой-то неожиданной шутке. Я делила с ним ложе, я заглядывала в черные глаза, что смотрели на меня с другой подушки, и понимала, что ничего не знаю о нем.