Еще одна голая комната, если не считать длинного резного стола. Перед тарелкой с хлебом грубого помола и фигами сидела еще одна весталка и принимала пищу — неторопливо, без жадности. Она подняла на гостей невозмутимый взгляд, а затем отвернулась.

— Классная комната, — продолжила тем временем свою экскурсию его провожатая, и Павлин заглянул внутрь. За дверью две девочки с обритыми головами прилежно склонились над свитками. На них были белые платья и грубые сандалии — миниатюрная копия нарядов старших женщин.

— Почему их обрили? — Павлин заметил, как девочки о чем-то совещались, склонившись над восковой табличкой. Без волос, с их свежими, юными лицами они казались не девушками и не юношами, а чем-то средним, что не имело отношение к человеческому роду. Впрочем, их уже отличала плавность движений и бесстрастный взгляд, свойственные взрослым жрицам.

— Чтобы стать весталками, они расстались с волосами — точно так же, как и с другими соблазнами внешнего мира. И когда они станут жрицами, им будет позволено вновь отрастить волосы.

«Интересно, какого цвета волосы у моей спутницы?» — задался мысленным вопросом Павлин, глядя на ее невидимую под покрывалом голову.

— Они такие юные.

— Они приходят в храм в возрасте от шести до десяти лет и проводят в нем десять лет, готовясь стать жрицами, — с этими словами его спутница захлопнула дверь и направилась дальше по коридору. — Затем они десять лет должны отдать послушанию. После чего еще десять лет будут учить свою юную смену.

— А чем состоят ваши обязанности?

— Мы готовим муку для всех жертвоприношений в городе. Мы приносим воду из священного источника в роще при нашем храме. И, прежде всего, мы поддерживаем священный огонь — в некотором роде это очаг самого Рима, — с улыбкой пояснила жрица, когда они, обойдя храм, вновь вышли в атрий с двойной шеренгой мраморных статуй. — Есть и другие обязанности, но, боюсь, я не имею права тебе о них рассказывать.

— Что ж, пусть будет так, — ответил Павлин, рассматривая на ходу вереницу статуй, изображавших, как он понял, прежних весталок. Юные и старые, высокие и низкие, полные и худые, застыв в своих мраморных формах, они все почему-то показались ему одинаковыми. Все как одна взирали мраморными глазами на атрий, взирали тем же самым отрешенным взглядом, что застыл и в глазах живых, тех, что изо дня в день выполнял в этих мраморных стенах свои священные обязанности. И если бы вдруг его провожатая вскарабкалась на пьедестал и застыла там в своих белых одеждах, он бы никогда не отличил ее от давно ушедших из жизни весталок.

— Ты хотел бы заглянуть в храм? — поинтересовалась она.

— Да.

Простое круглое помещение, вот и все. Часть отгорожена занавесом — здесь хранились завещания и другие важные документы, в том числе, насколько было известно Павлину, и завещание императора. Но никаких мозаик, никаких украшений. Никаких пятен крови после жертвоприношений. Лишь только простой алтарь в центре комнаты и пылающий в бронзовой чаше огонь.

— Огонь Весты, — услышал он рядом с собой голос своей спутницы, который негромким эхом отразился от голых стен. — Вечный огонь. Если он погаснет, нас всех обвинят в неисполнении священного долга.

С этими словами она подошла к алтарю и плавными движениями воздала огню почести. Павлин не проронил ни слова, застыв, как вкопанный. Интересно, скольким мужчинам посчастливилось проникнуть в святая святых этого молчаливого женского храма?

«Мы им не нужны, — подумал он. — Они сотворили свой собственный мир, где нам нет места. Прекрасный мир».