— И почему ты считаешь, будто меня обманули?

— Ну не то, чтобы обманули, — быстро поправился Павлин. — Я вижу, что тебе здесь хорошо. Но считай, что тебе просто повезло. Ведь тебя забрали из семьи, когда тебе было всего десять лет, и ты никак не могла знать, что это такое — отказаться от замужества и детей, да и всего прочего тоже. В девять лет никто ничего не знает!

— Я знала, что это великая честь, быть избранной для служения Весте. И в некотором роде это наделяет меня даже большей властью, нежели та, которой наделен ты.

— Это как же? — Павлин уткнулся подбородком в ладонь и задумчиво посмотрел на свою собеседницу.

— Люди берут на веру все, что бы я ни сказала, без малейшей тени сомнения, а все потому, что я жрица и мое слово священно. Ты мог бы сказать о себе то же самое?

— Нет, — честно признался он. — Что бы я ни сказал, люди всегда ищут в моих словах какой-то подвох.

— Я чувствую себя в полной безопасности, куда бы я ни отправилась, потому что тот, кто отважится напасть на жрицу, рискует навлечь на себя гнев ее богини. Ты можешь сказать о себе то же самое?

— Разумеется, нет. Только в этом году на мою жизнь покушались дважды. Когда император назначил меня начальником над таким количеством людей, я нажил себе немало врагов.

— Если мне навстречу попадется преступник, которого ведут на казнь, я могу даровать ему помилование, которое не способен отменить даже император. Ты можешь сказать о себе то же самое?

— Неужели? — искренне удивился Павлин. — Ты можешь простить преступника, просто так, по собственной прихоти?

— Это не прихоть. Это голос небес, а небеса не ошибаются. Если Веста шепнет мне на ухо, что человек невиновен…

— И часто она шепчет тебе на ухо?

— Иногда. — Юстина сложила руки в молитвенном жесте, однако на губах ее по-прежнему играла улыбка.

— Похоже, я должен признать себя побежденным, — Павлин откинулся на спинку кресла, — при условии, что тебе по силам на полном скаку врезаться верхом на коне в толпу орущих, раскрашенных синей краской дикарей.

— Нет, — серьезным тоном ответила она. — В этом случае я рискую испачкать свои белоснежные одежды.

— В таком случае, согласимся, что мы квиты. — Павлин заложил руки за голову.

— Павлин.

— Что такое?

— Ты хвастун.

— Может быть, и так.

— Зачем тебе понадобилось хвастаться перед женщиной, давшей обет целомудрия?

— Потому что я хочу, чтобы ты обо мне хорошо думала.

— А я и так хорошо о тебе думаю. И тебе нет нужды похваляться передо мной.

— Хорошо. Могу я спросить у тебя одну вещь?

— Разумеется.

— Я произвел на тебя впечатление?

Юстина расхохоталась. Павлин тоже расплылся в улыбке и, взлохматив себе волосы, посмотрел в пол.

— Так да или нет?

— Огромное.

— Неужели? — Он вновь ощущал себя мальчишкой.

— Я весталка, Павлин. — И вновь смех. — И мое слово священно.

Тиволи

Меч вылетел из рук Ария и, описав в воздухе дугу, упал в весеннюю грязь.

Викс застыл на несколько секунд, не веря собственным глазам, после чего в ликующем жесте пронзил воздух собственным мечом.

— Да! Я разоружил самого Варвара. Да, я бог!

Он издал победный клич, чем испугал слетевшихся в виноградник ворон.