Н опустил ноги с кровати, но встать не успел: сознание вдруг затопило видением последнего сна. Перед глазами опять была кирпичная кладка и клубящийся мрак, бестелесные пальцы пытались найти опору — и не могли дотянуться, но в ушах был не далекий голос Марии, а какой-то глухой стук. Н прислушался — и узнал свое сердце. Ровный ритм, отличное наполнение, клапаны не слышны, зато кровь шумит весело, по-весеннему. Ну, это понятно: гормоны играют.

Н встряхнулся — и наваждение исчезло, словно и не было ничего. Он понимал: подсознание о чем-то его предостерегало, проявляя настойчивость, но Н не стал вникать в его тайнопись. Переживать по поводу будущего — близкого или дальнего — какой смысл? Как-то будет. А будет так, как должно быть. Если обречен катиться по глубокому желобу, — есть ли смысл гадать, что случится вон за тем поворотом? Аннушка уже разлила масло на трамвайном переезде, ты об этом не знаешь, да и не узнаешь никогда, тысячи неведомых тебе обстоятельств плетут твою судьбу, плетут сеть, из которой тебе не вырваться. Да если б и вырвался, то попал бы не куда-нибудь, а все равно по тому же адресу, в ту же Самарру. Так стоит ли суетиться, вспоминать, что бы мог означать твой сон по Фрейду, либо того краше — как его трактуют сонники? Жить завтрашним днем глупо: его может и не быть. А если и доживешь, и даже если он пройдет по твоему сценарию — все равно он будет другим, и не успеешь ты его полюбить, как его вытеснит следующий день, такой же чужой, такой же не подходящий тебе по размеру. Нет, нет, — любить нужно то, что имеешь…

Н вышел на крыльцо и опустился на прогретые солнцем ступени. Дубовые доски были твердыми и теплыми. Тепло ласкало ступни, но войти в тело пока не имело сил. Это позже, где-нибудь в мае, солнце будет так припекать, что переполненные его жаром доски потеряют цвет, обуглятся и начнут мерцать в лад с пульсом вселенной. Вот тогда эта энергия обожжет ступни, пронзит их — и свободно вольется в кости, по ним поднимется до колен, наполнит их, потом поднимется выше и наполнит таз, большой и малый, а оттуда прямая дорога к сердцу. Ах, как долго сердце ждало этого тепла! как тосковало в ледяных оковах одиночества!.. Но ведь и это еще не все. Ведь если уж совсем повезет — эта волна добежит до мозгов и выбьет из них всю дурь, чтобы не мешала чувствовать и переживать этот миг, эту прекрасность жизни… Но и сейчас было хорошо. Грех жаловаться; всегда бы не хуже…

Мария была в ночной рубашке. Она сидела спиной к нему на перевернутом ведре и чистила прошлогоднюю картошку. Звучание ее голоса завораживало. Линии ее тела — нет, не линии, а формы, — едва угадываемые под рубашкой, перевернули его сердце. Оно бултыхалось, захлебываясь. Печень выдавила из себя всю кровь, которая бросилась в голову, так что в глазах потемнело, а потом упала вниз, в пах, переполнив его до боли. Прежде Н никогда этого не знал, ничего подобного никогда не чувствовал; он только слышал, что так бывает, что в какие-то моменты тело может оттеснить сознание куда-то в сторону, в угол, и произойдет это незаметно и естественно, и сознание не станет упираться и бунтовать, понимая, что это не путч, а восстановление нормы. Сознание признает, что именно так должно быть, потому что только телу доступно счастье (если смысл этого слова непонятен — его можно заменить синонимом «любовь»), — счастье не разовое, одномоментное, а как норма жизни. Той жизни, какой ее задумал Господь. Ну отчего я не эндокринолог? — насмешливо подумал Н. — Я бы нашел тот ключик к комбинации желез, который по счету «раз, два, три» вводил бы человека в состояние эйфории. Без наркотиков и всякой иной дури.