Ему стало смешно, что даже здесь, на краю света, в конце жизни — он как и прежде не может спокойно воспринимать слово «хирургия». Эка меня занесло! А ведь думал о чем-то добром. О чем же?..

Спросил — и тут же ответил: о Марии. Зрение опять вернулось к нему, он опять ее увидел, опять ощутил горячую волну, стремительно наполнившую тело. Мария, Мария…

Что-то в ней было… Что-то в ней было такое, отчего каждый раз, когда он видел ее, у него тяжелело и начинало ныть в паху, требуя освобождения. Когда он вспоминал о ней — этого не случалось; интеллектуальное чувство не реагировало на мысль о ней: Мария не задавала ему загадок. Но стоило ему увидеть ее, как он становился послушной железякой, оказавшейся в поле мощного магнита. Его влекло к ней неудержимо. Он должен был сейчас же, немедленно влепиться в нее, слиться с нею, войти в нее, потому что только в ней было его освобождение. Впрочем, обретенные ценой оргазма пустота и легкость длились недолго. Ведь она была рядом. Даже если закрыть глаза — куда б он делся от маслянистого запаха ее волос и особенного, пряного аромата ее кожи? Он покоился в ее энергетическом поле, как плод в утробе матери, который защищен ее любовью и благодарственной молитвой. Прикосновение Марии — мимолетное, не специальное, скажем, она повернулась со спины на бок и при этом коснулась его, — отзывалось в глубине его тела спазмом. И все начиналось сначала.

Это моя женщина, сказал себе Н. Это ведь сколько нужно было прожить, чтобы наконец найти ее — и узнать, и понять, что вот она, что больше никого не нужно. Вот теперь бы жить да жить, вздохнул он, пусть бы даже время остановилось — я бы не заметил. Да не судьба! — смерть где-то рядом. Правда, можно попробовать схитрить — и не спешить со строительством храма, восстанавливать его помаленьку — здесь работы на любую жизнь хватит, еще и для других останется. Но я так не смогу; я не смогу изменить себе, работать вполсилы, и ночью разбирать то, что сложил накануне, как это практиковала одиссеева Пенелопа. Это во-первых. А во-вторых, если б я и смог так, это бы ничего не изменило. Я стою на золотой мине. Избавиться от нее, сдав государству или той же церкви, я не имею права: золото мне, именно мне доверено, и оставить после себя в этом храме я должен ровно столько, сколько получил. И сойти с мины, бежать, прихватив Марию, за тридевять земель, мне не дадут. Отыщут. С золотом или без него — конец будет один. Смерть может явиться сегодня, завтра, послезавтра — в любой день. И что же из этого следует?.. — Он опять поглядел на высокое пустое небо и опять удивился тишине, обволакивающей голос Марии. — А ничего, — ответил он себе. — Ничего не следует. Потому что ничего в твоей жизни не изменилось, кроме одного, самого важного в твоей жизни: в ней появилась Мария. Которая не претендует ничего ни в тебе, ни в твоей жизни менять. Значит, я могу жить так, как жил всегда: просто, без претензий, без заглядывания в зеркало; жить так, словно мое время — вечность. Вчера была вечность, и завтра она пребудет, и сегодня, сейчас она улетает, несчетная, в бесконечно далекую тьму — или там свет? — кто знает. Да это и не важно. Важно лишь одно: я пришел. Я все-таки пришел. Я пришел в то место, куда шел всю жизнь, хотя и не знал об этом.

Оставалось понять последнее: для чего он получил это в связке — Марию и храм? Случайность исключалась; Н не сомневался, что так было задумано.