|
Самое главное — он понял, что Мария любила не его. Она любила только сына. Эта любовь переполняла ее, избыток требовал приложения (высокая вода должна крутить турбину) — вот и повезло Илье. Ему досталась страсть, он стал клапаном для освобождения от избыточного давления в ее душе. Ее сын получал чистейший покой любви, Илья — ее бурю. Он купался в этой любви, в ее неистощимом потоке. Именно так ему казалось! — в неистощимом. Любви было столь много, что он даже не задумывался, как долго это может продолжаться. Он жил этим; он хотел, чтоб так было всегда. А оно вдруг — в одночасье — закончилось. Не стало источника любви — и погасла страсть, поскольку больше нечему было гореть. Пепел, мертвый пепел был там, где еще вчера было столько жизни. Вот когда Илья понял, что ему доставалась не любовь, а страсть. Им пользовались (неосознанно, конечно — неосознанно, да ведь ему от этого не легче), чтобы освободиться от избытка любви. Но он-то любил не кого-то другого — он любил ее, только ее, Марию! Он и сейчас ее любил. Она была именно тем, чего недоставало его душе. Тем катализатором, который пробуждал в его душе реакцию, освобождающую достаточно энергии, чтобы ему хотелось жить. В последнее время, после разрыва, он жил надеждой. Мария не пускает меня в себя, — рассуждал он, — потому что там, в ней, в ее душе, сплошная рана. Известно: раны врачуются только изнутри. Но ведь когда-то же это случится! — рана затянется тонкой пленкой, Мария отважится впустить меня в себя, — и тогда я наполню ее опустошенную душу своей любовью… Потом появился Строитель. И Мария стала другой. Не прежней, но другой. Похоже, Строитель стал целителем ее раны. Но мавр сделал свое дело, мавр должен уйти.
Вот так. Пример неплох. Он показывает, как мы тычемся незряче даже в то, что у нас перед глазами. А каково судить о поступках человека, которого видал только раз, да и то безпамятного?.. Размышляя о Матвее, Илья допускал возможность меценатства. С его-то деньжищами!.. Илье это было понятно: он и сам при любой возможности робингудствовал, помогал беднякам. Не делился — именно помогал. Ему это ничего не стоило — всего не унесешь. Ему это нравилось, потому что для него это было игрой. Правда, немножко в этом было и мести властям, чуть побольше — тщеславия. А если копнуть еще глубже — была в этом и попытка заработать индульгенцию, отпущение грехов. Но чувство справедливости превалировало. Он старался не думать о том, что отдает не свое, что завтра у того бедняка все опять отберут, вернут прежнему хозяину. Важен был процесс. Важен был сам факт: я это сделал, я дал надежду человеку, дал ему шанс. Правда, если б он раздавал беднякам деньги, их было бы невозможно у них отобрать, но как раз деньги Илья ссуживал неохотно. Хотя insurgentом он стал не из-за денег — просто так сложилось по судьбе, так выкатился его шар, — было бы глупо не воспользоваться обстоятельствами. Он понимал, что другого случая разбогатеть у него не будет, потому и задержался в горах. Он пока не знал, как употребит накопленные ценности: будет их помаленьку проживать или даст деньгам работу; придет время — все решится само. Но одно Илья знал точно: деньгами он распорядится с умом. Не прогуляет. Не растранжирит. Где-то глубоко-глубоко копошилась мыслишка (об этом пока было рано думать, оттого Илья не выпускал ее на поверхность), что даст Бог — от него пойдет род промышленников или финансистов; он заложит базу, а дети и внуки станут развивать его бизнес. Правда, если сложится так, что он станет rentier, и его потомки будут rentier, — ну что ж, и в этом была своя прелесть. Конечно, жизнь деятельная, жизнь, сложенная из поступков — куда интересней. Но выбор зависит не только от нашего желания. Решать будут энергия (если ее нет — ничего не светит, кроме маниловщины), обстоятельства и судьба. В любом случае, деньги он употребит достойно. |
