— Кстати, — сказал Илья, — ты так и не закончил историю с архитектурным журнальчиком. Что же в том доме было особенного?

Сверху, от невидимых отсюда ребер куполов, опять затрещала сварка. Звуки были рваные, короткие — сварщик никак не мог зацепиться за металл. Тот еще специалист. Впрочем, откуда в этом селе взяться специалисту? Каждый — мастер на все руки, а как доходит до тонкостей, с которых и начинается мастерство, сразу слышишь: мы университетов не кончали… Эти ленивые мысли подняли настроение Искендеру. Вот я был специалистом высокого класса, подумал он. Очень высокого. И что это мне дало? — спросил он себя. И с мазохистским удовольствием ответил: а ничего. Ничего. Если не считать, конечно, что именно после истории с тем домом я стал циником. Забавный поворот от перезрелого романтизма. Но сущность у обоих мировоззрений одна: оба бесплодны.

— Что особенного?.. Да ничего. В том-то и дело, что в нем не было ничего особенного. Дом был прост. И естественен. Как дерево. И глаз на нем отдыхал, как на дереве. Там нечем было любоваться, он ничем не поражал, — но он не утомлял глаз. На него можно было смотреть… пока не наполнишься. — Только теперь Искендер повернулся к Илье и посмотрел прямо в глаза. — Вот тогда оно и случилось. Я вдруг понял простую вещь… Я вдруг понял: если бы мне пришлось решать ту же архитектурную задачу — я бы так не смог. Не именно так — я другой человек, в любом случае мое решение было бы другим. Но я бы не смог создать такой дом, при взгляде на который возникала бы мысль о вечности… и Боге.

Ему было скучно говорить: когда переживание иссякло и старая боль ушла… а еще точнее: из-за того, что душа молчала (да, именно из-за этого — из-за того, что душа молчала) — точные слова давались с таким трудом. Их приходилось вытаскивать из себя, как из жидкой глины.

— Хотелось бы мне познакомиться с тем мужиком… Зачем — не могу сказать. Просто так. Просто потому, что он такой. Из другого мира. Это ведь впечатление на всю жизнь! Это — мера, ориентир… А разговаривать с ним мне было бы вовсе не обязательно: ничего нового он бы мне не сказал; я ведь и так знал все, что в нашем деле можно было узнать. Может быть — даже наверное! — я знал в архитектуре больше, чем он. Но он был творцом, а я — нет… Я сидел в приемной шефа, в том старомодном кресле, запрятанном, сколько я его помню, в серый парусиновый чехол, и повторял про себя, снова и снова, одну и ту же фразу: ты — бездарь, Искендер, ты — бездарь… Удивительно, что такая простая мысль до той минуты не посетила меня ни разу.

— Так не бывает, — сказал Илья. — Какие-то сомнения…

— В том-то и дело, что их я никогда не знал. Никогда! Потому что никогда не глядел по сторонам. Я шел к своей цели, как по струне. Одного за другим я обгонял всех, кто шел параллельно мне. А этот мужик не шел. Ему поставили задачу — и он сразу оказался впереди. У цели… Я понял, что никогда так не смогу, понял, что с таким грузом уже не смогу жить прежней жизнью, взял у секретарши лист бумаги, написал заявление об уходе, — и ни разу не пожалел об этом.

— До сегодняшнего дня?

Искендер не ответил.

Илья кивнул Искендеру — и они вошли в распахнутые ворота храма. Здесь было прохладно, пахло известью; леса поднимались по всему периметру до самых куполов, откуда невидимый сварщик сыпал умирающие на лету белые искры. Леса скрывали людей и звуки их работы, но тени фигур и тени звуков ненавязчиво присутствовали, не нарушая, впрочем, покоя храма. Колонны центрального нефа, еще не захваченные ремонтом, улетали ввысь, подпирая невидимое отсюда небо. Пол был выстелен досками.