— Не смей орать! Не смей, убью!

Теплая струйка коснулась губ. Ощутив языком соленый вкус, Кристина поняла, что это кровь, а не слезы. А он, словно почуяв раздражающий запах крови, как дикий зверь, не смог больше сдерживать себя. После третьего удара она сползла на пол, а он все продолжал бить ее ногами — по лицу, по голове, в живот. Черные точки, мелькающие перед глазами, все неслись вдаль. Потом к ним присоединилась еще одна стайка таких же точек, разноцветных, искрящихся. Они кружились перед глазами, завивались в спираль, будто огненный смерч. И этот искрящийся смерч манил за собой, как манят к себе цыганские костры вдоль дороги, обещая тепло, уют и спокойствие. Кристина знала — это обман, это песни сирен, которые нельзя слушать, но с каждой секундой чувствовала, что сил сопротивляться зову уже не остается. Так мучительно хотелось оторваться от земли и полететь за огненной стаей, воспарить над землей, больше уже ни о чем не думая и не чувствуя боли и страха.

Сознание покинуло ее не сразу — она лежала, не двигаясь, с полузакрытыми глазами. Словно в тумане, видела, как он ходит мимо нее, передвигается по квартире. Но потом все же не выдержала и сдалась, разрешив себе хоть на минуту, хоть на короткое мгновение поддаться зову сирен и воспарить над землей, больше не думая о том, что вернуться на землю ей, может быть, больше не удастся.

Ей казалось, что прошло всего одно мгновение — восхитительное мгновение полета, парения между жизнью и смертью. На самом деле, она пролежала на полу в полубессознательном состоянии больше часа. С трудом поднявшись и не чувствуя боли, огляделась вокруг, уже не понимая и не помня, что случилось. Только одна неразгаданная, зашифрованная мысль все продолжала биться в сознании, как бьется в клетке птица, больно ударяя крыльями, истошно просясь на волю: письмо. Письмо должно было быть здесь, на тумбочке, возле зеркала. Письмо — небольшой белый прямоугольник с двумя марками, наклеенными в правом углу. Письмо, белый прямоугольник…

Какой-то настойчивый звук отвлекал ее, не давал сосредоточиться. Письмо должно было быть, но его не было. Звук сводил ее с ума, она совсем перестала думать про письмо, мечтая только об одном — чтобы прекратилось это дребезжание. Потом она вдруг поняла, что это в ее силах — нужно просто повернуть задвижку на входной двери… В правую сторону… Вот так.

Звук, на самом деле, прекратился. Или, может быть, не было никакого звука, Кристина уже не помнила ничего. Она забыла про звук и про письмо. Теперь она мучительно пыталась воскресить в памяти имя человека — того человека, что стоял сейчас перед ней. Она знала его — когда-то давно, он был в ее прошлом и жил в ее памяти. Видимо, звук и его появление были как-то связаны между собой — он появился в тот момент, когда исчез звук. Он называл ее по имени, о чем-то спрашивал, тревожно глядя в глаза, но Кристина, как ни старалась, не могла уловить смысла. Она напрягала последние силы для того, чтобы вспомнить наконец имя этого человека. Это показалось ей настолько важным, едва ли не самым важным в жизни — вспомнить его имя. «Сергей, — мысленно спрашивала она себя, — нет, не то. Дмитрий? Кажется, Дмитрий? Дима? Нет…» Она хотела спросить, как его зовут, но, не сумев сосредоточиться на мысли, потеряла ее. Она смотрела на него и думала о том, что это — хороший человек, что ей не надо его бояться, как боялась она того, другого… Кого?

Кристина вздрогнула, испуганно прижала руки к груди — нет, только не это! Лучше уж искры, смерч, лучше снова услышать зов сирен, лучше больше не возвращаться оттуда, где было так тихо и так спокойно. Лучше…

Теряя силы, она медленно сползала по стене вниз, на пол.