Саша сидела на краешке кресла, опустив голову на сцепленные руки, не поднимая лица. Возможно, это было не очень прилично — разговаривать с собеседником, не смотря на него, не поднимая глаза. Но ей сейчас было не до приличий, и человек в милицейской форме, сидящий напротив нее, понимал это. Возможно, он даже догадывался, в чем причина — если она поднимет глаза, то сразу же увидит, что минутная стрелка почти совсем не сдвинулась с места. Почти совсем не сдвинулась. Несмотря на то, что с того момента, когда она в последний раз позволила себе посмотреть на часы, прошла уже целая вечность. Может быть, три — или, по крайней мере, два часа. И солнце, осеннее солнце, которое она всегда так любила, тоже почему-то застыло на месте, повисло над облаками, упорно не желая окончательно исчезнуть с горизонта, несмотря на то, что вечер уже давно должен был закончиться, превратиться в ночь. Солнце не двигалось. Это оно остановило время и заставило стрелки тоже застыть на месте, подтверждая невозможное — этот вечер никогда не закончится. И вместе с ним будет жить вечно это страшное ожидание чего-то неизбежного, эта мучительная, разрывающая душу неизвестность.

— Послушайте, ну неужели ничего нельзя сделать? — простонала Саша.

— Мы делаем все возможное, — устало вздохнув, в который раз произнес человек в форме. — Сейчас опрашиваются люди, идет поиск свидетелей. Но главное — это звонок. Похититель непременно должен позвонить вам.

— Откуда вы знаете? А если он не позвонит? А если это был какой-нибудь маньяк? — последнее слова Саша выдавила из себя с трудом, изо все сил стараясь не вдумываться в его ужасный смыл.

Он ничего не ответил, и слово «маньяк» повисло в воздухе, отравляя его, высасывая — каплю за каплей — остатки кислорода…

— Что с вами? — словно в полусне, услышала Саша. Потолок почему-то падал вниз, люстра качалась, лицо человека, отдаленно знакомое, было расплывчатым и странным. Потом она почувствовала что-то прохладное и влажное возле рта. Подчинившись инстинкту, сделала несколько глотков.

— Все в порядке. Я просто…

— Может быть, вызвать врача?

— Нет, не стоит. Я уже… Я уже в порядке. Все нормально, — слабым голосом ответила она, чувствуя, что не сможет сейчас перенести присутствия в комнате еще одного постороннего человека. Хотя теперь даже эта комната, в которой она прожила пять лет, которая была ее родным домом — теперь и эта комната казалась ей чужой и враждебной. Здесь почти ничего не изменилось. Только телефонный аппарат, старый телефонный аппарат, принадлежавший еще Кристининой бабушке, теперь стоял на подоконнике. Выдернутый шнур свисал на пол, а на его месте, на журнальном столике возле стены, стоял новый аппарат, специально подключенный оперативниками. Это было необходимо для того, чтобы определить номер телефона входящего звонка. Если он позвонит. А если не позвонит?…

Она не могла думать, не могла строить предположений. Сцепив на коленях белые, бескровные пальцы, она теперь обращалась только к высшим силам, только к Богу, который один мог защитить ее дочь. В тот момент она верила в него так сильно, как, наверное, никогда в жизни. Закрыв глаза и низко опустив голову, она шептала:

«Помоги, Господи. Не оставь. Прошу тебя, умоляю: не оставь меня и мою дочку. Не дай нам умереть. Пожалей. Прошу тебя, Господи милосердный…»

Саша не знала на память ни одной молитвы.