— Я тоже так думаю, — скромно согласился автор.

— «Родина для нас дороже глаз», — прочитал Бугров первую бельдюгинскую пословицу.

Пошлепал губами, почесал за ухом.

— Глупость, молодой человек. При чем тут глаза, если о Родине речь? Можно ли зрение противопоставлять патриотизму?

— Это народная пословица, — сказал Бельдюгин обиженно. — Наш народ так говорит. Я лишь записываю его изречения.

— Э-э, — пробурчал Бугров. — Наш народ и не такое говорит. Если все за ним записывать…

И стал читать дальше.

— «Никогда Россия ярма не носила». Это что? Вы когда-нибудь историю изучали? Носила ярмо Россия, молодой человек. Носила…

— Да, но в переносном смысле она всегда оставалась свободной, — Бельдюгин стал распаляться и шел в атаку. — Пословица должна воспитывать у людей гордость, а не сеять в народе сомнения.

— Пословица никому ничего не должна, — устало заметил Бугров. — И уж тем более не должна быть глупой.

— Где вы обнаружили глупость? — спросил Бельдюгин зло. — Это ответственное обвинение.

— А вот глупость: «Наш покой не тревожь: всадим нож». Явно бандитская прибаутка.

— Так-так, — сказал Бельдюгин угрожающе. — Может быть, вы вообще отрицаете идею защиты социалистического Отечества?

Бугров не обратил внимания на выпад.

— Идем дальше. «Бьет Альбина из карабина». Это, извините, не пословица, а тифозный бред. Я вам таких мудростей наговорю три короба, не сходя с места. И вы их тоже на счет народа запишете?

— А почему нет? — сказал Бельдюгин. — Только вы не наговорите.

— Ладно, я добрый, — усмехнулся Бугров. — Валяйте, записывайте.

И начал импровизировать:

— «Моется Ваня в партизанской бане». «Старый Игнат взял автомат»…

— Минутку, — всполошился Бельдюгин. — Я не приготовил бумагу.

Бугров смотрел на него с нескрываемым удивлением. Он даже снял очки, чтобы лучше разглядеть собеседника.

— Готов, — бодро доложил Бельдюгин. — Диктуйте.

— «Бьет Пахом врага стальным штыком». «Варит Маша партизанам кашу». «Врагам на горе пошел в партизаны Боря». «Стал Ефим солдатом лихим»…

Бельдюгин шваркал карандашиком в своей толстенной тетради, едва успевая записывать экспромты Бугрова. При этом он повторял:

— Колоссально! Давно бы к вам прийти! Как я не допер?

— Может, хватит? — спросил Бугров, выдав на-гора еще несколько глупостей.

— На каком фронте воевали? — спросил Бельдюгин. — Такая замечательная самобытность видения…

— Нигде я не воевал, — сказал Бугров грустно. — Стар уже для войн. И болен.

— Тогда откуда у вас такое форклерное богатство?

Бугров теперь видел, что выиграть бой можно. Он постучал по крышке стола ладонью.

— Тут у меня всего такого полным-полно. А места в газете не дают. Ни одной колбаски…

— Понял, — сказал Бельдюгин, — я не в обиде. Тем более, кое-что из ваших запасов для себя передрал. Вы не обидитесь, если я это где-нибудь опубликую?

— Бога ради! — махнул рукой Бугров.