— Бэ Полякова как автора или? — спросил я.

— Только или, — подтвердил Главный. — Авторами должны стать наши знатные земляки. Первым, допустим, может выступить токарь Лапкин, маяк нашей индустрии, а Бэ Поляков за него все напишет.

«Сто строк и подпись чужая» — назывался подобный метод создания видимости всенародного вдохновения на страницах газет руками профессионалов. И он считался нормальным. Партия требовала откликов на каждый свой чих. Мы, создавая фон единодушного одобрения, такие отклики давали.

— Лапкин не подойдет, — с печалью в голосе сказал Стрельчук. — Как МАЯК он угас. Допился до белой горячки.

— Что так? — удивился Главный.

— Не выдержал бремени славы. Опять же наши гонорары за то, чего он не писал. Как тут не долбануть баночку? Вот додолбался.

Увы, судьба тех, кого мы периодически возводили в ранг местных МАЯКОВ, была порой до удивления похожей. Света в них хватало на год, от силы — на полтора. Потом одним надоедало светить в гордом одиночестве и они начинали стимулировать собственную люминесценцию спиртовыми добавками. Другие, уверовав в историческую миссию областного масштаба, начинали замешивать цемент для своих пьедесталов жидкостью из той же бутылки.

— Жаль Лапкина, — сказал Главный. — Такой был передовик…

— Стакановец, — вставил, появляясь из укрытия, Стрельчук.

Главный не обратил на реплику никакого внимания. Все мы знали, что известный зачинатель ударнического движения знатный шахтер Стаханов к тому времени уже спился с круга, в народе его назвали «Стаканов», а само движение именовали «стакановским».

— Может, взять ткачиху Портнову? Ту, что одна на десяти станках работает?

— Возьмем, сердечную.

Через полчаса я вошел к Бурляеву, который еще не ведал, что его ожидает в ближайшие дни.

Стас вел горячий телефонный разговор. Заметив меня, он прикрыл микрофон ладонью.

— Минуточку, у меня на проводе междугородка.

И тут же что было сил стал орать в трубку:

— Алло! Дербенево? Это из области. Из газеты. Из редакции, говорю. К вам выезжает товарищ Бурляев. Прошу встретить на станции. Да, на станции. Бурляев, говорю. Даю по буквам: Борис, Ульяна, Роман, Леонид, Яков, Елена, Владимир… Да что вы там?! Не бурлаки, девушка. И не телефонист. Корреспондент, говорю. Даю по буквам. Борис, Ульяна, Роман… Да нет, это не семья. Всего один человек. Один, говорю, а много, потому что по буквам.

Он вытер вспотевший лоб и обернулся ко мне.

— Во, дундуки! По буквам даю — не понимают. Черт знает что! Думают, я к ним с семьей еду.

Я положил ему на плечо руку.

— Давай отбой, Борис, Ульяна, Роман. Никуда в ближайшие дни не поедешь. Обстановка требует жертв.

— Как так?!

— Нужны отклики. Много откликов. Создается мощная оперативная группа. В нее входят Бэ Поляков и ты…

Тревожная дробь барабанов, возвещавшая близость эпохальных событий, звучала все громче и все настойчивее. Волна политического цунами приближалась.

АДАЖИО

«О времена! О нравы!» — с укоризной восклицали древние.

«О имена! О нравы!» — скажу я, современник великих преобразований природы и духа. И в самом деле, как не думать о именах, если вдруг протянет тебе натруженную руку человек нового, преобразованного партией большевиков мира и представится скромно:

— Трактор Иванович…

Догадливый читатель мог бы посоветовать оному Трактору называть себя по фамилии.