Слегка покраснев, Хо поводил пальцем по сенсорной панели, и на экране раскрылась топографическая карта. Двумя легкими касаниями он увеличил изображение вдвое.

– В Эппингском лесу, – сказал он.

Он заставил себя сесть, несмотря на протесты каждой жилки и косточки. За спиной Керли стоял Ларри, порослее и поплечистее напарника, однако какой-то менее внушительный. В руке он держал вроде как пучок прутьев. Хасан сморгнул. Перед глазами сначала все расплылось, но тут же снова вернулось в фокус. В руке у Ларри был сложенный штатив-треножник. Значит, коробок в другой руке – камера.

В руках у Керли тем временем был предмет совершенно другого толка.

Хасан подтянул колени к груди, подался вперед и уперся ладонями в холодную землю. Земля была ободряюще материальной и в то же время холодной и чуждой. Хасан редко бывал за городом. Его средой обитания были городские улицы и супермаркеты. Оттолкнувшись от земли, он поднялся и встал на нетвердые ноги. «Меня трясет, – подумал он. – Трясет. Я стою здесь, среди этих деревьев, которые такие громадные, стою такой маленький, такой измученный и трясусь. Но я жив».

Он посмотрел на Керли и спросил:

– Вот и все?

Голос звучал непривычно, словно его озвучивал какой-то актер. Тот, кто ни разу не слышал, как Хасан говорит, и, разглядывая выцветшую фотографию, представил, как звучал бы его голос.

– В точку, – ответил Керли. – Вот и все.

Топор в его руках представлялся Хасану каким-то артефактом Средневековья. Да он и был средневековым артефактом – плавно изогнутая деревяшка с железной насадкой, тускло-серой и наточенной до убийственной остроты. В обращении с незапамятных времен, ибо редко дает осечку. Иногда изношенное топорище заменяют новым. Иногда притупляется лезвие.

Джоанны Ламли простыл и след. Внутренний комик Хасана на эстраду не возвращался. Но когда Хасан снова заговорил, то обрел свой собственный голос и впервые за целую вечность сказал именно то, что хотел:

– Ссыкливое чмо.

Неужели Керли вздрогнул? Не ожидал, наверное?

– Я боец, – сказал Керли.

– Ты-то? Боец? Это, по-твоему, поле боя? Связали, отвезли в лесок, а теперь что? Башку снесете? Ну-ну. Герой. Боец из тебя, как из говна – пуля.

– Идет священная война, – сказал Керли. – И начала ее твоя шобла.

– Моя шобла? Моя шобла торгует мягкой мебелью.

По кронам пробежал ветерок, и шум ветвей прозвучал одобрительным гулом зрительного зала. Хасан почувствовал, как по жилам струится кровь, как под ложечкой набухает пузырь страха. Пузырь мог лопнуть в любую секунду. Или подняться ввысь и унести Хасана прочь.

Он посмотрел на Ларри:

– А ты? Так и будешь стоять и смотреть, как он тут выкобенивается? Тоже небось боец, да?

– Заткнись.

– Ага, сейчас. А если не заткнусь, то что? Башку мне снесете? Пошли вы оба в жопу. Хотите видос заснять? Давайте. Снимайте. Снимайте прямо с этого момента. Вы оба – ссыкливые чмошники вместе с вашей бэ-эн, мать ее, пэ. Мудаки. Лузеры.

– Мы не из БНП, – сказал Керли.

Хасан запрокинул голову и расхохотался.

– Чего ржешь?

– Думаете, меня волнует? – сказал он. – Думаете, меня серьезно волнует, откуда вы? Из БНП, или из Лиги английской обороны, или еще из какого сраного кружка нациков, – думаете, меня это волнует? Вы ничто. Вы никто. Вы до конца жизни просидите за решеткой и даже после этого – угадайте что? После этого вы так и останетесь никем.

– Так, – сказал Ларри.