Драться или драпать? Данный вопрос даже не стоял.

– Если нарвешься на неприятную ситуацию… ну, на тухлый расклад… – сказал ему однажды отец.

– Пап, даже не пытайся…

– Стремный замес?

– Ну пап…

– Мочилово?

– Папа, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Просто говори своими словами, ладно?

– Беги со всех ног, – просто сказал отец.

Принцип бытия.

Но бежать было некуда, потому что первый силуэт был именно первым. Когда он обернулся, сзади появился второй. И третий. И на лицах у них тоже были чулки. А остальная экипировка не имела значения.

«Беги со всех ног».

Не сомневайтесь, он попытался.

Тремя ярдами дальше его уложили на землю.

– Будешь вести себя хорошо.

Вопросительная интонация отсутствовала.

– Не рыпайся и не пытайся свалить.

Пауза.

– Потому что все равно ни хера не выйдет.

Он попытался что-то сказать, но издал лишь тонкий всхлип.

– Захочешь поссать – вот ведро.

На этот раз он смог выдавить:

– Г-где?

В ответ где-то слева пнули по жести:

– Слышишь?

Он кивнул.

– Ссать будешь туда. И срать тоже. И вообще.

Затем он услышал, как по полу двигают какую-то конструкцию. Какую именно, он не знал; судя по звуку – какой-то чудовищный пыточный агрегат, к которому его станут привязывать ремнями, перед тем как приступить к обработке самых нежных и чувствительных мест острым инструментом…

– А вот тебе стул.

«Стул?!»

– Ну и будет с тебя.

И он снова остался в одиночестве. Удаляющиеся шаги. Звук захлопнутой двери. Набрасываемого замка. Именно набрасываемого, словно любая возможность открыть дверь была отброшена на недосягаемое расстояние.

По крайней мере, руки ему связали спереди. Он стащил с головы мешок, по ходу дела едва не придушив себя, но в конце концов справился. Маленькая, но победа. Он швырнул мешок на пол, словно тот был причиной всего, что случилось с ним в течение этих нескольких… Нескольких – чего? Часов?

Сколько времени прошло с тех пор, как его сгребли в проулке?

Где он сейчас?

И главное – почему? Что происходит? Кто эти люди и почему он здесь?

Он пнул рогожу на полу. По щекам текли слезы. Когда он начал плакать? Еще до того, как говоривший с ним голос покинул помещение? Слышал ли он его плач?

Ему было девятнадцать лет, ему было очень страшно, и больше всего на свете – даже больше полного зала смеющейся над его репризами публики – ему сейчас хотелось к маме.

Перед ним стоял стул, обычный домашний стул. Резким пинком он повалил его навзничь.

В углу стояло ведро. Вытянув ногу, можно было пнуть и его, если бы протягивание конечностей не имело в данном случае зловещих коннотаций.

«Г-где?»

Он ненавидел себя за то, как он это сказал. «А где тут у вас ведро?» Словно справляясь об удобствах гостиничного номера. Словно ему сделали одолжение.

Кто эти люди? Что им нужно? И почему – именно он?

«Ссать будешь туда. И срать тоже. И вообще».

Его будут держать тут столько, что ему потребуется по-большому?

При этой мысли у него подогнулись колени.