Они же волновались, как школьники на экзамене. Судья в его больших очках с толстыми линзами и в мешковатом костюме действительно был очень похож на мягкого внешне, но строгого профессора.

На его рабочем столе лежали десятки пухлых папок. Гольцов прочитал надпись на верхней. Это было дело Заславского.

«Избранное», — подумал Яцек. Он знал, что все материалы дела насчитывали более ста томов.

Когда судья поднял глаза на посетителей, скромно сидевших рядом, они поняли все. По его взгляду. В нем была тоска. Дикая тоска, какая бывает у людей, давно примирившихся с неизбежностью, какой бы она ни была.

— Вы думаете, что открыли для меня что-то новое? — устало произнес он.

— Мы надеялись на это, — сказал Гольцов, чувствуя, как потеют ладони.

— Даже если не открыли… Тем более, — от волнения Яцек не находил слов, — если вы все знали и раньше… Почему же продолжается суд?

— Потому что есть обвинительное заключение, есть лица, на которых падает обвинение. Задача суда рассмотреть материалы, подготовленные следствием, и выяснить, доказана вина обвиняемых или нет. Вы знакомы с процессуальным кодексом? — Судья посмотрел в глаза Михальскому.

— В общих чертах, — ответил Яцек.

— Судебное рассмотрение будет продолжаться столько времени, сколько необходимо, чтоб рассмотреть это дело.

— Но если вы знаете, как было на самом деле?.. — спросил Яцек.

— Что значит — как было на самом деле? И сколько стоит это знание? — Судья говорил спокойным, но неумолимым тоном профессора, объясняющего студенту, почему не может исправить двойку хотя бы на тройку. — Есть ли доказательства у этого знания, на основе которых суд мог бы вынести законный вердикт? Этим бумажкам…

Судья показал на признание Ермакова и продолжил:

— В процессуальном плане им грош цена. Я не могу приобщить их к материалам дела.

— Но в законе сказано, — перебил Гольцов, — что решение о приобщении материалов принимает суд на основе внутреннего убеждения.

— А кто вам сказал, что это убеждение у меня есть? — Судья постучал зажатым в кулаке карандашом по столу. — При каких обстоятельствах было совершено это признание? Я не смогу оценить все сопутствующие факторы. К тому же, знаете, сколько человек признались за эти годы в убийстве Белугина?

— Десятки? — предположил Михальский.

— Сотни, — сказал судья. — У каждого были причины. Кто-то уже отбывал наказание за преступление и хотел развеяться, съездить в Москву на следственные действия. Где-то местные сыщики перестарались. Были и просто сумасшедшие. Признание, которые вы принесли, одно из многих. Оно на одной чаше весов. А на другой — уголовное дело, оформленное по всем процессуальным требованиям. Что перевесит?

— И что же? — спросил Яцек.

— Мы все понимаем, — сказал Георгий, выдерживая взгляд судьи. — Мы и не требовали от вас конкретных решений. Мы лишь хотели, чтобы вы знали. Вот и все.

— Вы добились своего, теперь я знаю, — холодно произнес судья и посмотрел сначала на гостей, потом на дверь, давая понять, что говорить больше не о чем.

Напоследок Гольцов отметил, что у полковника юстиции глаза были безумно уставшие. И еще… чуточку сочувствующие.

Или показалось?

Две недели Иннокентий Тимофеевич провел в жесточайшей депрессии. Рухнуло дело, которым он жил все последнее время.