Павел Заславский любил ходить на суд. Жизнь становилась разнообразнее. Дорога от «своей» хаты до зала заседаний Матросской Тишины занимала сто двенадцать пар шагов и сорок ступенек. Компанию составляли конвоиры.

Когда в СИЗО приезжал какой-нибудь высокий гость, коридоры и решетки пахли свежей краской. И даже замки, казалось, лязгали не как обычно — зло, как зубы голодных волков, а ласково и по-доброму. Словно затвор автомата, который проверяешь после стрельбы. Знакомый и до боли родной звук для бывшего полковника ВДВ.

В зале заседаний ободранные кресла. Обшарпанные стены. И тоска, пропитавшая воздух. Павел сел, как всегда, с краю. В зале он увидел Гольцова и Михальского. С ними был мужчина, которого он не знал.

Внезапно он подумал, что уже не знает: хочет или нет, чтобы скорее закончился этот кошмар. Потому что здесь он уже привык, а там, в зоне или на воле, придется учиться жить заново.

Выйдя из зала суда, Полонский (это он был вместе с Гольцовым и Михальским) сел с ребятами в свою служебную машину. Они ехали молча и очень долго: мимо Сергиева Посада с золотыми куполами лавры, мимо Калязина. Наконец машина остановилась перед мостом через широкую протоку. С шоссе открылся вид на Рыбинское водохранилище — масса серой хмурой воды и торчащая из нее белая колоколенка, которую медленно огибает маленький, едва приметный теплоход.

Они стояли и смотрели на это самое русское место на русской земле. Потом Полонский сказал — так, словно бы заканчивая разговор:

— Вы видели, какими они стали?

— Да, — отвечает Гольцов, понимая, что Полонский имеет в виду Заславского и его друзей.

— Так вот, они были перед вами. Вы были за их спинами. Они закрывали вас. Теперь вы впереди… Понятно?