«Надо «так точно» отвечать. Разболтались нынче офицеры. О дисциплине забыли», — с гневом подумал генерал, но, к своему удивлению, воздержался от гневного окрика. Он сам не понимал, что именно его остановило…

— Хорошо воевали, — произнес генерал. — Заславский был грамотный командир. Побольше бы таких. Но есть вещи, которые ты, капитан, не понимаешь. Разговор закончен.

— Я действительно многого не понимаю, товарищ генерал-полковник, — ответил Гольцов, вставая со стула. — Есть вещи, которые я никогда не смогу понять. Например, почему, когда человек в силе, он нарасхват. А случись что, от него отворачиваются даже те, кому ничего не стоит протянуть руку.

— Беда нашей страны в том, что все умеют красиво говорить, — раздраженно сказал генерал. — А когда возникает необходимость в решительном поступке, все пасуют. Потому мы и сдали, как ты выразился, Чечню.

— Вам нужен поступок? — Гольцов выдержал тяжелый генеральский взгляд. — Разрешите идти, товарищ генерал?

— Идите.

— Честь имею. — Именно в этот момент Георгий четко осознал, что уйдет из армии и мосты уже сожжены.

Замминистра, догадываясь по глазам о решении Гольцова, приказал порученцу никого не пускать:

— Я буду работать с документами.

Он подошел к окну. Посмотрел на забитую автомобилями Арбатскую площадь. Машины ныряли в тоннель, как камни в воду. Людская толпа плыла на Арбат. Туда — большое течение, навстречу — маленькое. В отличие от Гольцова, он знал не только то, что Заславский невиновен, но и настоящих заказчиков убийства. За этим делом стояли такие силы, которые не то что Гольцова, а его, трехзвездного генерала, могли засунуть в ступу и растолочь в порошок. Большая политика — это слон. Не хочет, а нет-нет да и задавит хорошего человека. Ничего нельзя поделать. Дурак этот Гольцов, раз не понимает таких простых вещей.

«А мы были дураки?» — генерал вспомнил Чечню.

Вот взяли Ведено, затем Шатой, дальше открывался прямой путь. Замысел командования был почти полностью реализован. Неподконтрольными оставались только скалистые горы. Надо только добить бандитов с воздуха и артиллерией. Еще немного — и с войной бы покончили. Однако пришел приказ из Москвы: «Стоп, машина!» Начались бесполезные переговоры. Так было всегда: после блокады Грозного, после успешного наступления на Шали, после форсирования Аргуна. Везде федеральная власть вставляла палки в колеса.

Так было и после взятия Шатоя.

Вечером на стол генерала положили радиоперехват. Один из полевых командиров сообщал начальнику главного штаба чеченских формирований Аслану Масхадову, что не может больше держаться. «Выручайте срочно!» — молил боевик. «Продержись до девяти утра, — ответил Масхадов. — Все будет нормально. Мы договорились: объявят мораторий». Никто еще в ставке федеральных сил не знал про мораторий. А начальник чеченского штаба уже сообщал о нем своим головорезам!

Через несколько часов на командующего объединенной группировкой федеральных войск вышел начальник Генерального штаба и приказал прекратить применение авиации. Командующий опешил: «Как — прекратить? Люди же ведут бои в горах!»

«Что я могу сделать? — ответил начальник Генштаба. — У меня на столе приказ Верховного главнокомандующего. Вам его уже послали».

«Кто же наш главный противник: бандиты в горах или предатели в Кремле? — воскликнул тогда один из боевых генералов в штабе. Плечи у него опустились. Желваки пошли ходуном. — Мне просто плакать хочется, — признался он. — Что же они творят?»

Вот так и воевали.