Гурски — звучит как-то по-русски.

Может быть, письмо от Миши.

Но скорее всего нет.

_

Временами я ни о чем не думал, а временами думал о своей жизни. По крайней мере, я жил. Как жил? Просто жил. Это было нелегко. И что? В жизни очень мало такого, что нельзя пережить.

_

Если письмо было не от Миши, возможно, его послал человек в очках из муниципального архива на Чемберс-стрит, 31. Он еще назвал меня мисс Крольчатина. Я не спросила его имени, но он знал, как меня зовут и где я живу, потому что я заполняла анкету. Возможно, он что-то нашел — документ или свидетельство. А может быть, решил, что мне больше пятнадцати лет.

_

Было время, когда я жил в лесу или, точнее, в лесах. Я ел червяков. Ел жуков. Ел все, что мог положить себе в рот. Иногда меня тошнило. Мой желудок катился ко всем чертям, но мне надо было что-то жевать. Я пил воду из луж. Снег. Все, что мог найти. Иногда я пробирался в погреба, в которых крестьяне хранили картошку. В погребах было удобно прятаться, потому что зимой в них немного теплее. Но там хозяйничали грызуны. Ел ли я сырых крыс? Да, ел. Видимо, мне очень хотелось жить. И этому была лишь одна причина — она.

По правде говоря, она сказала мне, что не может меня любить. Когда она прощалась, то прощалась навсегда.

Но.

Я заставил себя забыть об этом. Не знаю почему. Я до сих пор себя спрашиваю. Но я это сделал.

_

А может, оно было от пожилого еврея из отдела записей гражданского состояния на Сентр-стрит, 1. Судя по виду, он вполне мог бы быть Леопольдом Гурски. Возможно, он знал что-то об Альме Мориц, Исааке или «Хрониках любви».

_

Я вспомнил, как впервые осознал, что могу заставить себя видеть предметы, которых на самом деле нет. Мне было десять лет, я возвращался домой из школы. Мимо меня с криками и смехом пробежали мальчики из моего класса. Я хотел быть как они. Но не знал как. Я всегда чувствовал, что я не такой, как все, и это причиняло мне боль. А потом я завернул за угол и увидел его. Огромный слон стоял один посреди площади. Я знал, что это только мое воображение. И что? Я хотел в это верить.

Я попытался.

И я смог.

_

Письмо могло быть и от швейцара дома номер 450 по Восточной 52-й улице. Может, он спросил Исаака о «Хрониках любви». Может, Исаак спросил у него, как меня зовут. Может, перед смертью он вычислил, кто я, и попросил швейцара что-то мне передать.

_

С тех пор как я увидел слона, я стал позволять себе видеть больше и больше верить. Это была игра, в которую я играл сам с собой. Когда я говорил Альме о том, что вижу, она смеялась и отвечала, что ей нравятся мои фантазии. Для нее я превращал камни в бриллианты, туфли — в зеркала, а стекло — в воду. Я подарил ей крылья, вытаскивал птиц у нее из ушей, а перья — из карманов. Я просил грушу стать ананасом, ананас — лампочкой, лампочку — луной, а луну — монеткой, которую я подбрасывал, гадая на ее любовь. Я знал, что не проиграю, потому что у монетки с двух сторон были орлы.

И сейчас, в конце жизни, я с трудом могу отличить реальность от выдумки. Например, это письмо в моей руке — я чувствую его между пальцами. Бумага очень гладкая, везде, кроме сгибов. Я могу развернуть его и снова свернуть. Письмо существует. И это так же несомненно, как и то, что я сейчас здесь сижу.

Но.

В глубине души я знаю, что моя рука пуста.

_

А может, письмо было от самого Исаака и он написал его перед смертью.