Мало кто задумывался, почему фургон здесь стоит и что на нем, собственно, возят.
— Вы интересуетесь римским кладбищем, — сказал мистер Лайтфут Эбби, когда она, промерзнув до костей, вышла на солнечный двор подождать Вильну. — Скажите своим друзьям из «Богемного пояса», что сегодня мне прислали из университета целый мешок костей. Вернули с раскопок римского кладбища. Будем погребать по положенному обряду. Литургию совершит сам епископ.
При взгляде на мистера Лайтфута — сухопарого, долговязого и бледного — закрадывалось подозрение, что он частенько заглядывает в потусторонний мир за компанию со своими клиентами. Многие платили ему вперед, опасаясь, что родственники из скаредности сэкономят на похоронах.
— Рада слышать, — сказала Эбби. — Рада узнать, что наш епископ не мракобес — готов отпевать даже языческие останки.
— Надеюсь видеть на церемонии вашу компанию в полном составе, — сказал мистер Лайтфут, — всех друзей старины. Городу полезно новое строительство, а не эти ваши заповедные кладбища.
— Мы непременно придем, — сказала Эбби. — Все, кто остался.
Душой кампании «Спасем римское кладбище» был Нед.
— Мне лично все равно, — сказал мистер Лайтфут, — когда человек умер — сегодня или две тысячи лет назад. Я с вами согласен: любой покойник достоин всего наилучшего. Учтите, я не говорю, что из университета прислали те же самые кости, которые забрали. Кости старые, из пыльного шкафа какого-нибудь старого пня-профессора, — разве разберешь, чьи они, каких времен? Но что человеческие, это факт, этого не отнимешь. Кости — шут с ними, с костями. Главное — сделать все по-божески.
Эбби и Вильна сели в машину. Им было как-то не до бесед о древнеримских останках.
— А миссис Лудд приедет проститься с покойным? — спросил мистер Лайтфут.
— Всему свое время, — сказала Эбби. — Там достаточно холодно?
— Тут мне лучше знать, — сказал мистер Лайтфут. — По обычаю, первыми приходят проститься вдова и дети, если только они есть. Я даже удивился, когда вы подкатили. Но, вероятно, у вас в «Богемном поясе» все по-своему: вы смотрите на мертвецов под эстетическим углом.
— Мы просто скорбим и ищем утешения, — возразила Эбби, — как и всякий в нашем положении.
— Голубка, давай, наконец, уедем из этой мрачной лавочки, — заявила Вильна во весь голос, не стесняясь мистера Лайтфута. — Здесь все ну совершенно сумасшедшие.
Эбби задним ходом выехала на улицу. Вильна действовала ей на нервы, а «Частная скорая помощь» загораживала проезжую часть, и потому в воротах Эбби чуть не столкнулась с крохотным «Мини». Его вел незнакомый ни Эбби, ни Вильне седой мужчина с угрюмым лицом, застывшим, как маска. Рядом с ним сидела немолодая грузная женщина — заплаканная, скорбно кривящая рот, убитая горем.
…Эбби вновь подчинила себе машину.
— Голубка, я шею вывихнула, — пожаловалась Вильна. — Поосторожнее нельзя?
— Да погоди — ты видела, кто это был? — спросила Эбби.
— Это была Дженни, — объявила Вильна. — Кто б сомневался.
3
Когда Эбби с Вильной вернулись в «Коттедж», Александра как ни в чем не бывало пропалывала в саду клумбу с анютиными глазками. Алмаз, высоко держа голову, восседал на низкой каменной ограде, не заслуживающей гордого звания «забор», — ведь она не допускала к задней стене дома разве что буйные заросли бурьяна. |