– Хорошо, – с готовностью отозвался Штайнмар и, развернувшись, махнул рукой: – Сюда, за мной.

Фельдхауптманн снова припустил почти бегом, насколько это позволяли заросли, снова не особенно выбирая путь, ломясь напрямик; довольно скоро стало заметно, что кустарник поредел, уже не вставая навстречу стеной, а преграждая дорогу отдельными плотными группками. Сам путь пошел под уклон, все круче и круче, и местами приходилось сбавлять скорость, а вскоре и вовсе спускаться шагом, осторожно, придерживаясь за все более редкие и жидкие кусты, и смотреть под ноги надо было уже неотрывно…

– Вот! – торжествующе провозгласил Штайнмар, вдруг остановившись, отчего Курт едва не налетел на него и чуть не кувыркнулся с крутого холма.

Он перевел взгляд вперед и вниз – туда, куда указывал их проводник.

Две фигурки спешили по ровному, как ковер, берегу вдоль широкой ленты реки, обрамленной солнечно-желтой песчаной полосой: одна плотная, массивная, другая – много ниже и тоньше, бегущая за первой изо всех сил, спотыкаясь и не падая лишь потому, что ее крепко держали за руку.

Во рту вдруг пересохло, противно и тонко стукнуло в висках, а рука невольно потянулась к плечу, за арбалетом…

– Теперь не уйдет, – удовлетворенно заметил Штайнмар, и Курт согласно кивнул:

– Да. Мы снова у вас в долгу. Если выживу и встретимся снова – надеюсь, я смогу расплатиться за это.

– Что там говорила ваша спутница? – раздраженно откликнулся фельдхауптманн. – Что вы справитесь, если Господу будет угодно? Так вот, Господу явно было угодно, чтобы я не смог уйти и вернулся. Не тратьте время на пререкания, майстер Гессе, на сей раз вы от меня не избавитесь, и в гробу я видал ваши политические резоны, ясно?.. Вперед, – безапелляционно скомандовал Штайнмар и, не оборачиваясь, побежал вниз с холма.

Нессель сорвалась с места тоже, не задержавшись ни на миг и даже не взглянув на Курта; тихо ругнувшись, он устремился следом, на ходу вынимая арбалет и уже мысленно видя труп неуемного молодого отца, проваленные переговоры, развалины крепостей, дымящиеся деревни, и луга, заваленные телами, с имперским гербом и без…

Ближе к подножию холма Штайнмар свернул в сторону, не выходя на открытое пространство, а побежав под прикрытием подлеска. Фигуры людей на берегу отсюда были различимы четко, лишь временами их заграждали слишком густой куст или группка деревьев, но уже через пару шагов их было видно снова – все ближе и ближе с каждой минутой.

Ближе и ближе…

Уже почти рядом, уже можно было бы различить лица, не будь преследователи позади…

Ближе…

Уже стало видно, что на руках Каспара и впрямь вырезаны знаки, какие именно – различить еще было нельзя, но это явно не было царапинами, оставшимися от ветвей: четкие ровные линии от острия ножа…

Ближе…

Уже можно увидеть, как взметаются фонтанчики песчаной смеси под ногами двух людей там, где трава поредела и пожухла под солнцем…

Ближе…

Уже можно различить детали одежды, увидеть, что у ребенка порван рукав рубашки, можно увидеть массивный кистень за поясом у человека, что его вел…

Уже можно узнать его самого. Узнать легко и тотчас. Спустя столько лет и тысячи лиц – так просто, сразу, с первого взгляда признать того самого человека сперва в едва видимой, смазанной фигурке вдали, а теперь – вот так, со спины… Узнать эти движения, широкий шаг, каждый жест, поворот головы, вспомнить голос – как вдруг оказалось, въевшийся в память намертво, вплоть до малейшей интонации…

– Альта!..

Это прозвучало, как крик, – едва слышно оброненное слово, почти шепот, неведомо как пробившийся сквозь звук собственного и чужого дыхания, сквозь шум шагов, сквозь гул мыслей.