– Я уже знал, что вы уезжаете, – ответил Марк, отвлекая Суджин от мыслей. – Мама видела, что ваш дом продан. Куда вы теперь?

– Папин двоюродный брат помог нам найти недорогую квартиру в Брэгг-Хиллс, – сообщила она, пытаясь изображать жизнерадостность, но ощущая, что ее голос вот-вот дрогнет. – Удачный вариант для нас. Папе ближе к работе, а я смогу доучиться в более крупной школе.

Марк сосредоточенно смотрел на мокрицу, которая карабкалась на его ботинок.

– Это странно, что я не могу представить Джейд-Акр без твоей семьи? – спросил он. – Просто, знаешь, вы всегда были здесь. Даже в те годы, когда мы не разговаривали, ты оставалась здесь. Я чувствую… – Его голос сорвался. – Это глупо.

Она коснулась его колена.

– Это не глупо, Марк.

Он, похоже, не знал, что сказать, так что осторожно взял ее ладонь. Он провел по линии, которая шла от большого пальца к запястью.

– Линия сердца у тебя глубокая и длинная. Это означает, что ты держишь рядом тех, кого любишь. Ты позволяешь им прижаться к тебе и всегда держишь их в своем сердце. Тебе сложно забывать. Ты меня всему этому научила, помнишь? Читать по руке, когда мы были детьми. – Казалось, он сам удивился, не понимая, откуда взялись эти слова.

Он читал по руке неправильно, спутал линию жизни с линией сердца. Но она не стала его поправлять.

– Знаешь, без тебя я не пережила бы последние месяцы, – сказала Суджин, тщательно подбирая слова. У нее перехватило горло. – Спасибо. За все.

Она вытерла глаза, и Марк оказался достаточно чутким, чтобы не говорить ничего по поводу ее слез, и просто заключил ее в долгие объятия.

– Я буду приезжать в гости. Не прощайся со мной. – Его голос звучал неопределенно, как и их будущее. Но они не стали прощаться. Они держались за руки, наблюдая, как солнце опускается к горизонту, и чувствовали так много, что не могли говорить. Любят ли они друг друга? Суджин не знала, но они были верны друг другу. Может быть, это то же самое.

Они сидели вместе, а тем временем последние скорбящие подошли к могилам, оставили хризантемы на ухоженных холмиках и ушли.

* * *

К Рождеству Джейд-Акр затянуло инеем, и настало время уезжать.

Суджин с отцом закончили загружать вещи в кузов и закрыли дверь своего дома. Они оставили свет на крыльце включенным. В следующий раз, когда на крыльцо лягут тени, это будут уже тени других людей. Суджин надеялась, что это станет для них добрым приветствием – мерцающая лампа, вокруг которой крутятся мотыльки, словно пыльные белые планеты вокруг незатемненной звезды.

Она достала из кармана зуб и провела пальцем по его изгибам. Суджин понимала, что ее магия больше не действует – последнее желание сестры было исполнено. И все же этот зуб хранил память о том, что такое тонуть и скорбеть. Она не могла больше носить его с собой.

– Папа, – сказала Суджин, протягивая ему зуб. Когда он посмотрел на то, что она держала в руке, в его взгляде появилась усталость. Невысказанное понимание соединило их, и он накрыл ее ладони своими, загрубевшими от работы. Вместе они держали зуб, окружая его теплом своих рук. На мир опускались сумерки. Небо было беззвездным, но луна светила ярко – мерцающий полумесяц, словно осколок кости, выглядывающий из земли.

Суджин никогда не будет к этому по-настоящему готова, поэтому она просто шагнула вперед, поднесла зуб ко лбу, застыв на мгновение в безмолвной молитве, а потом изо всех сил подбросила его. Он сверкнул, отразив свет от фонаря над крыльцом, летя выше и выше, пока она не потеряла из виду его жемчужное сияние. Он не упал на землю, застряв на карнизе, как это случилось много лет назад, когда Мираэ, шестилетняя, беззубая, подбросила свои молочные зубы в руки Бога, в которого она тогда верила.