Значит, туман опередил меня.

— Займите эшелон шестьсот… Разворот на девяносто влево. Снижайтесь до четырехсот… Выполняйте третий…

Третий разворот. Начинается самое трудное. Аэродрома не видно. Надо точно выйти в створ посадочных знаков, правильно рассчитать и выдержать линию снижения, не потерять преждевременно скорость и высоту. Кругом сопки. Туман окутал их и запрятал, как море подводные рифы. Малейшая ошибка — и поминай как звали. Но думать об этом некогда. Все внимание — приборам.

Четвертый разворот. Отсюда обычно хорошо видны два ряда посадочных огней. А сегодня кругом чернота, будто земля залита тушью. В кабине тускло мерцают приборы. Высота триста метров. В последний раз мигнули звезды и исчезли в непроглядной пелене тумана. Я держу стрелки радиокомпаса и гиро-полукомпаса на нуле — точно по посадочной полосе. Высота уменьшается метр за метром.

— Двадцать первый, идете левее, — сообщает руководитель посадки.

«Что-то он ошибается, — смотрю я на стрелки. — Приборы не обманывают».

В этот момент пелена оборвалась, внизу, в мощных лучах прожектора, я увидел полосу. Но доворачивать поздно. Энергично увеличиваю обороты двигателя, беру ручку на себя. Истребитель с ревом снова врезается в пелену.

«В чем дело? — пытаюсь я понять свою ошибку, — Все сделано правильно, приборы показывали…»

— Проверьте ГПК по компасу, — советует Синицы и.

Точно! Перед третьим разворотом я не сличил показания ГПК с компасом, расхождение в пять граду, сов. Команды руководителя посадки были правильными.

Повторяю заход. От напряжения по лицу льет пот.

Зазвенел звонок ближайшей приводной радиостанции. И ни одного огонька!

— Идете правильно, — как бы поняв мое беспокойство, подсказал руководитель посадки.

Стрелка высотомера отсчитывает последние метры. Как они дороги в этот момент летчику!

Расплывчатый свет врывается в кабину. Передо мной посадочная полоса. Убираю обороты двигателя. Колеса будто прилипают к бетонке и, шурша, катятся вдоль огней.

Земля. Как она мила и как бывает порой беспощадна!

С аэродрома мы идем втроем: я, Геннадий и Дятлов. Теперь мы живем в одном доме: мне дали отдельную комнату. Инна переехала ко мне, она перешла работать в районную больницу.

Еще издали вижу свет в окне, Инна поджидает меня. Придется отругать: два часа ночи, а ей рано вставать на работу. И так вот всегда. Но на душе у меня тепло и радостно.

— Твоя опять не спит, — кивает на окно Дятлов. — Так и не расписался с ней?

— Нет.

Мы действительно все еще не расписались: никак не выберем свободного времени. То Инна занята, то я.

— Романтики, — ворчит Дятлов беззлобно. — Все хотят по-новому. Вроде и своя и чужая, — острит он. — Вот я ей завтра скажу, что ты специально перед командировкой не расписываешься, холостяком хочешь там слыть.

— А скоро поедем? — спрашивает Геннадий.

— Пятого августа.

— Через пять дней? Вот здорово! — Геннадий обрадовался, как мальчишка, уезжающий в пионерский лагерь.

— Только жен своих и… девушек, — он искоса глянул на меня, предупредите, чтобы не носились с этой новостью по соседям.

Квартира наша на третьем этаже. Я через ступеньку шагаю по лестнице. Чем ближе к дому, тем быстрее несут меня ноги. И так всегда, как бы я ни устал.

Инна открывает дверь, когда я делаю последний поворот на лестнице, и с улыбкой смотрит на меня. В коридоре она прижимает свои теплые ладони к моим щекам.