Миссис Корнелиус посмотрела на него с удивлением и сочувствием.

— Этот мелкий жирдяй — просто жадный ублюдок, попомни мои слова. Он только о себе думает, и он уже потшти сделал тшо хотел. Но ему истшо тшего-то надо. Давайте снимать, пока не стало тшертовски жарко и пока у меня тушь опять не потекла!

Я наблюдал, как обе женщины направились к своим костюмам, призывая Грэйса и еврейку.

Малкольм Квелч обзавелся складным стулом и садовым зонтиком. Он сидел чуть поодаль, разложив обед на коленях, и наблюдал за маленькими местными обитателями, которые носились вокруг нас, вопя от возбуждения, высовывая языки, а иногда показывая на свои задницы — было невозможно понять, в чем смысл жестов, в приглашении или оскорблении. Квелч относился к этому вполне спокойно и добродушно, но, если какой-нибудь мальчик подбегал слишком близко, профессор не упускал случая и бил его тростью. Тем временем Симэн вел себя как одержимый; подобное поведение было вполне уместно на студийных вечеринках, а здесь казалось странным и нелепым; режиссер размахивал руками и вопил так же громко, как маленькие дикари. Радонич, словно надутый яркий лимон, устроился за камерой, изо всех сил сжимая ее рукоятки, и я, уже в гриме, занялся пробной сценой, самой первой, в которой мы с миссис Корнелиус обнимаемся на фоне пирамид, а прогуливающаяся Эсме праздно смотрит на меня — это событие, конечно, в дальнейшем развитии сюжета приобретет огромное значение. Сейчас было неважно, как поведет себя собравшаяся толпа наблюдателей: если дубль окажется удачным, мы сможем использовать его при монтаже. В противном случае мы тем не менее получим необходимую для продолжения работы информацию. Я испытал подлинный восторг, когда появились дамы в своих особых платьях, Эсме — в темно-синем, миссис Корнелиус — в бледно-розовом, в ореоле пышных перьев, кружев и шелка. Она наконец остановилась передо мной, потом посмотрела в сторону камеры и крикливого, нахмуренного скандинава, который, возбужденно сжав плечи оператора, шептал ему на ухо сложные инструкции на своем родном языке, непонятном Радоничу. Миссис Корнелиус резко обернулась — и невероятное сочетание пудры, туши и помады поразило меня так сильно, что все мое тело пронзила восхитительная острая дрожь. Я, словно во сне, шагнул в ее объятия, веки так отяжелели от теней, что я с трудом поднял взгляд и посмотрел в изумительные голубые глаза, автоматически повторяя реплики, которые сливались с криком Симэна: «Мотор!»

Бобби: Я знаю, что любил тебя с самого начала мира.

Айрин: И мы будем любить друг друга до конца мира.

Это стало моим крещением. Казалось, наступил принципиальнейший миг моей жизни, миг, когда сошлись все возможности прошлого, настоящего и будущего. Позади остались войны, грозы и ужасная жестокость, грязь и окровавленные трупы после мировых битв; впереди простиралось серебряное и золотое видение — эфирный блеск моих независимых летающих республик, здоровых, красивых людей в более чистом, более рациональном мире, в котором сентиментальность исчезла, а чувство собственного достоинства стало нормой. Казалось, все мои надежды исполнятся, а за все разочарования и предательства мне воздастся сторицей! Казалось, мне был дан знак с небес, которые подтверждали и благословляли мои благороднейшие идеалы. Я находился так близко, что с трудом мог сдержать дрожь. Аромат ее духов был сладок, словно запах утренних роз, ее плоть была чудесно мягкой, почти нематериальной, ее тело излучало такую чувственность, что кровь в моих жилах бурлила. Эсме оказалась моментально позабыта. Миссис Корнелиус стала моей богиней, моей музой, великим мерилом моей жизни, моим ангелом-хранителем, единственным другом, который всегда заботился обо мне (в радости или в горе, удачно или неудачно), разделял большую часть моих видений и уважал серьезные идеалы, скрытые в этих видениях, мою ненависть — не к другим народам, а к беспорядкам и полукровкам.