Пятьдесят лет назад я ничем не отличался от прочих туристов. Я желал получить качественный сувенир на память о своем визите. Правда, в конечном счете лучшим сувениром стал бы, разумеется, сам фильм, но я хотел немного поторговаться. Я вспомнил, что в чемоданах у меня скопилось большое количество шелковых галстуков и носовых платков новейшего «джазового» стиля. Я возвратился на причал к западу от отеля, где был пришвартован «Нил Атари», чтобы найти в багаже подходящие для обмена галантерейные и курительные принадлежности. Потом я вернулся к горному карнизу и медленно углубился в базарные ряды у самых оснований древних колонн Карнака, где почти естественно вырастала из руин мечеть и камни этих руин использовались при ее строительстве. Смесь архитектуры и ландшафта, разноликая толпа, состоявшая из людей всех возможных профессий, на фоне почти четырех тысяч лет истории человечества — все это могло показаться символическим воплощением судьбы любой из империй, как намекал Квелч. Я испытывал странную радость, разглядывая храмы, где люди поклонялись живому Осирису, Амону, Сету и Изиде, преисполняясь слепой, абсолютной веры. Все прочие местные божества, герои, звери и великий Ра никогда не умирали под вечным солнцем Египта, истинным источником его славы.

Я смотрел на коптские церкви, сотворенные из руин храмов, первоначально посвященных Гору и Сехмет. Первые христиане полагали, что они ставят святую печать Бога на труды сатаны. Воинственные последователи Мохаммеда, которые потом заслонили эти здания покровами своей мрачной морали, стесывали знакомые знаки пола и изобилия до тех пор, пока они не стали по-настоящему непристойными. Я вдыхал запах пустыни, воды, пальм, специй, тканей и ароматной древесины; вдыхал и не столь приятные запахи человеческих тел и сточных вод. Я внезапно смотрел в зеленые или голубые глаза на лицах, которые могли бы принадлежать лоточникам, писцам или батракам одиннадцатой династии. Я впитывал в себя ощущения, вкусы и ароматы, мои глаза и уши вбирали многовековые сокровища столицы, бывшей центром самой могущественной империи древнего мира. Я делал это как желанный незнакомец, которому все вокруг улыбались, предлагая диковинные товары. Я погрузился в густую толпу, как мог бы погрузиться в легендарный бассейн времени. Это было, по крайней мере для меня, самым сладостным из искушений Луксора.

Проталкиваясь по узким рядам — среди киосков и болтливых продавцов, насмешливые темные глаза которых следили за мной с тщательным расчетом или с таким же откровенным любопытством, какое ощущалось под вуалями женщин, нависавших над балконами, что взгромождались на навесы под безумными углами и смыкались в арки над грязными улочками со старыми ящиками из-под кофе на неровных камнях, торчавших из грязи, словно зубы ведьмы, готовой вцепиться в копыто верблюда или ногу бегущего ребенка, — я тотчас растворился в этом мире. Я утратил чувство времени. Меня все больше зачаровывало — но не разнообразие товаров (за исключением местного съестного, сыпавшегося как будто из того же незаметного рога изобилия, что порождал бесконечные «предметы старины» и дурно отпечатанную порнографию), а спокойствие, с которым эти люди вели дела. Говорят, что арабу нечего тратить, кроме времени. Но яркая фраза едва ли могла описать, какую ценность эти люди придавали формальностям и удовольствиям беседы и торга. В одесской Слободке покупка, продажа и договор тоже становились важными ритуалами — это часто заменяло все прочие развлечения. Торг для жителей Луксора был, очевидно, гораздо значимее прибыли; несомненно, так же относились к делам и основатели города.