Симэн сказал, что мы сможем осмотреть гробницы позже. Сначала он хотел поснимать снаружи. Через некоторое время сэр Рэнальф пришлет нам группу феллахов. Они оденутся рабами, чтобы отнести мумию в гробницу. Мы еще не решили, какую усыпальницу будем использовать. Радонич заметил, что мы, похоже, проделали долгий путь, чтобы снять те дубли, которые лучше бы получились в Долине Смерти. Симэн, чья репутация в значительной мере зависела от этого фильма, высокомерно попросил оператора воздержаться от мещанских замечаний и просто поворачивать камеру, когда ему скажут. Радонич, который явно терял терпение, ответил, что может направить камеру только в одно место. Тут Симэн принялся горестно визжать — как баклан, обнаруживший разрушенное гнездо.

— Он рановато натшал, — спокойно, с улыбкой заметила миссис Корнелиус. — Надеюсь, это ознатшает, тшто мы законтшим тоже пораньше. Скоро станет тшертовски жарко, Иван.

Потом, словно в ответ на вопли режиссера, у входа в долину раздался пронзительный стон — огромное облако пыли взметнулось вверх, затмевая солнце. Дети отскочили в сторону, точно завидев ифрита. Стон сменился ревом, а затем хрипом, словно поблизости оказался лев; потом из песчаного вихря возник чудовищный «роллс-ройс» — такой я в последний раз видел на одесской дороге, когда мы отступали к морю. На этой машине не было маскировки, напротив — ало-желтый кузов ярко блестел, большой ибис парил над девизом «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo», начертанным изящным готическим шрифтом, а над головой ибиса размещались тонкие буквы: «Египетская универсальная кинокомпания». За рулем сидел сэр Рэнальф Ститон, за спиной которого двое слуг крепко держали обвязанный веревками саркофаг, неровно лежавший на заднем сиденье.

Машина затормозила, из-под огромных колес взлетела туча песка, едва не похоронив немецкий лагерь.

— Нет причин для волнения, благородные юноши и девицы, — заверил нас сэр Рэнальф, отряхнув костюм от бежевой пыли. — Я видел их здесь прежде. — Он на миг обернулся на туристов, сгрудившихся у разрушенных палаток. — Это всего лишь немчура. Ну, как полагаете? Разве она не красавица? Самая настоящая! Хотя я не уверен, что царица. Подойдет? Рабы прибудут отдельно.

Постучав тростью по саркофагу, маленький человек — почти поросенок из пантомимы в легком белом костюме — прошел по песку, чтобы помочь Эсме избавиться от осла, расцеловать ее в обе щеки и погладить по голове, а в это время миссис Корнелиус (спешившаяся с легкостью и изяществом Бака Джонса, готового вступить в бой со злобными противниками) заметила, ни к кому не обращаясь:

— Все в порядке, эта тшортова звезда свое истшо полутшит.

Если миссис Корнелиус хотела подтолкнуть меня к каким-нибудь действиям, то она потерпела неудачу. Я был потрясен и расстроен этим непристойным проявлением мелкой ревности и злости в женщине, суждения которой я обычно уважал превыше всех прочих. Когда она шагнула к профессору Квелчу, он почти в панике посмотрел на нее, а потом на сэра Рэнальфа. Миссис Корнелиус остановилась рядом с ним, очевидно, рассчитывая на моральную поддержку, но он уставился куда-то поверх ее плеча и виновато улыбнулся ожидавшему Ститону, которого подобное отношение явно удовлетворило. Я задумался, что заставило Квелча изменить мнение. Когда миссис Корнелиус, всячески демонстрируя отвращение, зашагала по песку в мою сторону, я также умиротворяюще улыбнулся нашему новому боссу. И в тот миг, предав миссис Корнелиус, я предал и самого себя.

Глава девятнадцатая

То, что вызывает у меня печаль, у нее вызывает ярость; но боль — одна и та же.