Мы объединились против него, став одной командой. Мы не совсем понимаем, что он называет «углублением», говорили мы. Все актеры, даже Эсме, играли исключительно хорошо. На экране появились настоящие люди, с которыми могли себя отождествлять другие настоящие люди.

— Но не все!

Сэр Рэнальф настаивал, что фильм должен привлечь максимально широкую аудиторию. Он не был уверен, к примеру, что Эсме действительно покажется сладострастной, чувственной соблазнительницей. Меня его мнение оскорбило. Наша порывистость наглядно демонстрировала сексуальность Эсме. Сама Клара Боу это подтвердила.

— Но разве можно поверить, что она в силах обольстить величайшего из жрецов Египта, благороднейшего из мужчин, вас, Ах-ке-тепа! Вы — самый могущественный технический гений в мире, драгоценный мой эсквайр, самый влиятельный архитектор Рамзеса Второго!

Ему не следовало меня умасливать. Я лучше всех прочих понимал символический смысл своей истории! Я не мог отрицать, например, определенных автобиографических элементов. И все-таки меня озадачивал язык тела, которым пользовался Ститон. Как будто кальмар подавал сигналы, размахивая конечностями…

— Я думаю, что мы должны показать Ру-а-на в особой сцене. Там, где она демонстрирует вам свое очарование. — Он прочистил горло.

— Тшего?

Миссис Корнелиус, кашляя, промчалась сквозь клубы пыли и наконец остановилась подышать воздухом. Она провела на верблюде большую часть утра и, в отличие от меня, не испытывала никакой симпатии к животному.

— Грязь?

— Сцена художественного обнажения. — Сэр Рэнальф не обращал внимания на миссис Корнелиус, которая, задыхаясь от гнева, стояла у него за спиной.

— Тшто за хрень! — воскликнула она. — Я знала, тшто ты больной псих, Рэнни. Мне говорили, как ты занимался грязными картинками!

— В самом деле, моя дорогая Королева Нила, уверяю вас, что говорю от имени всей Европы; сцены с обнаженной натурой там считаются вполне нормальными. Должен согласиться, в Америке, где правит ханжество, это не так. Но, конечно, вы, как истинные космополиты, понимаете: я не требую ничего недостойного ваших великих талантов?

— Тоже верно, кореш. — Миссис Корнелиус прижалась ко мне и быстро прошептала: — С меня хватит, Иван. Этот ублюдок задумал тшто-то мерзкое, и я тшую вонь. Убираемся отсюдова, щас же. Поверь актерскому тшутью. — И, поднеся розовый палец к восхитительному носу, она сообщила мне, что связалась с майором Наем в Каире. — Мы с майором теперь снова кореша, с прошлой нотши. Он прислал билет в первый класс. И я уж потратшу немного денег. С меня этого довольно, Иван. По ходу, дальше я могу оказаться на какой-нибудь тшортовой лодке и поплыву в гарем треклятого султана. Бог знает, тшто они сделают с тобой! — И она улыбнулась, хотя руку мне по-прежнему сжимала крепко.

Я редко видел, чтобы миссис Корнелиус проявляла такую настойчивость. И все же она просила отказаться от проекта всей моей жизни. Я должен был закончить свой фильм. Правда, пленка с главными сценами уже лежала в коробке, и нам требовалось снять лишь несколько интерьеров, которые можно было и «подделать», но я хотел, чтобы она осталась со мной! Я просил миссис Корнелиус не уезжать. Мы добьемся полного контроля и сможем убрать любой сомнительный материал.

— Он весь, тшерт возьми, сомнителен, Иван. Ты, как и я, хорошо знаешь, как делаются всякие «дутые дела». Садись на тшортов поезд, Иван. Вместе со мной.

Я доверял ее инстинктам, но моя верность Эсме и искусству была сильнее страха.