Окно кабинета новой техники тоже выходило на глухую, без окон и дверей, стену архива. Скучным был пейзаж, глаз не радовал, настроение не поднимал. Игорь Саввович покосился на кирпичную стену архива, подумал про себя: «Пропадать, так с музыкой!» – а вслух сказал:

– Первый вопрос: добивался ли я вольно или невольно поста заместителя? Не мычите и не свистите? Отлично! Неужели вы забыли, что я месяц не соглашался идти в замы, чтобы не разлучаться с вами, и только опасность, что в кресло зама сядет дурак и карьерист Восков, заставила меня пойти на уговоры, причем вы оба – оба! – настойчиво орали, чтобы я становился замом. Было-это? О, Савков мычит!

Разглядывающий грязный потолок Савков на самом деле мыкнул и повернулся к Игорю Саввовичу. Татищев никак не изменился, иезуит проклятый!

– Перехожу ко второму вопросу… Кто требовал, чтобы я не морочил голову хорошей бабе Светке Карцевой, а женился на ней? Тогда ихний папенька были захолустным районным начальством… Ну, кто откажется от своих слов? Не отказываетесь? Виктор Татищев, ты требовал, чтобы я женился на Светлане, хотя я советов не просил? Да или нет?

– Да! – сказал Татищев.

– Расчудесненько! Последний вопрос. Кто меня на всех перекрестках называет карьеристом и альфонсом? Савков? Татищев?

Спасибо Савкову! Сидел с опущенной головой, грустный и потерянный, а вот Татищев снова никак не изменился – хранил издевательски подобострастное выражение на круглом лице.

– Полгода назад я получил письмо в письме, – краснея и глядя в пол, проговорил Игорь Саввович. – Первое письмо, внешнее, так сказать, было адресовано мне, второе – некоему Хромцову Юрию Борисовичу в город Тюмень. – Он вынул из кармана измятое письмо полугодовой давности. – Второе письмо вынуто из конверта, и мне пришлось прочесть полстраницы: бумага сложена пополам… «Этот Ромский Растиньяк продолжает воробышком перепрыгивать по ступенькам служебной лестницы, ведущей вверх. Он уже заместитель влюбленного в него Валентинова, он уже женат на дочери первого заместителя председателя облисполкома…» – Игорь Саввович передохнул, повернулся к Татищеву. – Тебе удалось украсть у Савкова письмо, но зачем ты писал мой адрес на этой машинке?

Игорь Саввович вложил в машинку листок бумаги, написал несколько слов, протянул конверт и бумагу Татищеву.

– Идиот, ты должен был написать адрес на другой машинке! – тихо сказал Игорь Саввович. – Или ты это сделал нарочно, чтобы я понял, кто послал письмо и расправился с Николаем? Ты для этого выкрал письмо у Савкова?

Откинувшись назад, Татищев сделал руками такое движение, словно защищался от удара. Он был бледен до синевы.

– Боже! – удивился Игорь Саввович. – Он думает, что я буду марать о него руки. Мразь! – И повернулся к Савкову: – Держи свое письмо, владей! Стыдно быть таким большим и недобрым…

С каким-то воем Савков вскочил, бросился к Игорю Саввовичу, замахал длинными руками, покраснел пунцово, но Игорь Саввович мягко отстранил его.

– Я на тебя не сержусь, Николай! – сказал он. – Татищев и ангела совратит…

Игорь Саввович повернулся, сделал шаг к дверям, но остановился, точно его осторожно взяли за плечи. Пришло такое чувство, какое испытывает человек, покидая обжитое место, куда больше не вернется. И жалко, и грустно, и неизвестно, как жить дальше. Он подошел к стене, снял плакат «Здесь разрешается вообще», разорвал на мелкие кусочки, бросил в корзину и подумал, что этим жестом отрезал еще один путь назад, как был отрезан путь к солнечной еловой рати.