– Может быть, ты знаешь, в чем я виновата? – обычным тоном спросила мать. – Если в произошло неизбежное зло, то надо винить меня. В чем?

Она словно нарочно говорила это, чтобы Игорь Саввович еще раз убедился, как он прав, боясь стремления матери любую сложность доводить до абсурдной элементарности.

– Ты меня, как всегда, приперла к стенке, мама! – сказал Игорь Саввович. – А что, если вина – это несчастье? И как быть со мной, если я только сегодня, два часа назад, подумал, что совсем не знаю тебя, родную мать?

Игорь Саввович печально опустил голову. Он подумал о том, что плохо знает мать из-за преданной и слепой любви к ней и даже теперь, тридцатилетним, любит ее по-мальчишески, веря в непогрешимость и всемогущество. Мама, мамочка – на этом начинается и кончается горе и радость. Всю жизнь, оставаясь внешне сдержанной и даже на вид холодной, мать служила Игорю преданно, до полной самоотдачи, она, наверное, в служение сыну вкладывала больше, чем во все остальное: работу, любовь к мужу, женскую тягу к красивой одежде.

– Если я виновата, – сказала мать, – если я виновата, то имею право знать вину. Хотя бы потому, что иногда ее можно искупить.

Не более часа назад Сергей Сергеевич Валентинов, родной отец, сильный, умный, смелый человек, пряча глаза и желая провалиться сквозь землю от стыда, врал Игорю Саввовичу так неловко и неумело, как делает первые шаги ребенок. Сейчас перед Игорем Саввовичем сидела женщина, еще молодая и красивая, его родная мать, и вся была такой естественной и правдивой, что думалось об относительности правды и неправды. Мать, несомненно, считала себя правой во всех поступках, совершенных во имя блага сына, а Игорь Саввович со своей колокольни лишь трусливо и на мгновение допускал мысль о том, что правда матери – ложь, и такая ложь, что превратила его в верблюда с непосильной ношей на спине

Это было страшно еще и потому, что за всю жизнь с матерью Игорь Саввович никогда не слышал от нее неправды, а Елена Платоновна требовала от сына, как только он научился говорить и понимать, – быть во всем правдивым. В улаженном, интеллигентном, спокойном доме Гольцовых ложь считалась самым тяжким преступлением. Разбить драгоценную хрустальную вазу, застрелить из рогатки любимую кошку соседки, варварски разбить ненавистное пианино – все это казалось мелочью, чепухой, когда выяснялось, что Игорь солгал. На три-четыре дня объявлялся траур, мать и отец постоянно ходили из комнаты в комнату, за обедом грустно смотрели в тарелки, казались похудевшими, бледными, и все это потому, что Игорь на вопрос: «Где ты был?» ответил: «В кино!», а случайно узналось, что шлялся с приятелями по набережной. Игоря убедили словами и фактами, самой жизнью, что ложь – это трусость, то есть самое страшное из всех человеческих пороков, и мать поэтому никогда не произносила слово «ложь», а изрекала леденяще: «Мой сын – трус!»

– Мама, как ты думаешь, мог Валентинов узнать, что я его сын? – спросил Игорь Саввович. – Мне сегодня отчего-то показалось, что он… По крайней мере догадывается.

Елена Платоновна молча покачала головой.

– Этого не может быть! – спокойно и уверенно ответила она. – Валентинов таков, что давно бы выдал себя.