– Простите, Игорь Саввович, но на правах старшего по службе я позвонил следователю сразу после ухода последнего свидетеля… Версия о вашей виновности в драке абсолютно исключена. Торжествуйте, Игорь Саввович!

«Валентинов – это Валентинов и пишется Валентинов», – улыбнулся про себя Игорь Саввович.

– Спасибо, Сергей Сергеевич! – поблагодарил он. – Вы много сделали для меня, но время… Ого-го, какое позднее!

Он сделал такое движение, словно хотел подняться, укоризненно качал головой, глядя на часы, показывающие половину двенадцатого, но одновременно с этим как бы мельком спросил:

– А в котором часу вы прилетели, Сергей Сергеевич?

– Можете себе представить, что около пяти часов! – воскликнул Валентинов. – Я уже было отчаялся, но внезапно подвернулся транзитный рейс, и меня любезно подсадили в переполненную машину… В половине шестого я был в тресте…

– И звонили мне домой?

– Естественно!

По расчетам Игоря Саввовича, Светлана встретила Елену Платоновну около четырех, привезла домой, а сама умчалась на очередную консультацию, что значило: на звонки Валентинова отвечала мать. Простодушный и честный главный инженер только теперь заподозрил расставленную Игорем Саввовичем ловушку и с такой внимательностью разглядывал потолок, словно решал – обвалится он сию же минуту или повременит до завтра.

Игорь Саввович поднялся.

– Разрешите откланяться, время позднее.

Двери кабинета распахнулись, скрипнули колесики передвижного столика, и прощальную тишину нарушил молодой голос Надежды Георгиевны:

– А вот и кофе! Только такой сумасшедший человек, как мой сын, пьет кофе в полночь. Ей-богу, Игорь Саввович, вы поддерживаете дурное знакомство…

Мать главного инженера на этот раз, изменив традиции, сама разложила передвижной столик и, наверное, поэтому была особенно весела и по-молодому подвижна. На Надежде Георгиевне было яркое незнакомое ситцевое платье, яркий передник, на ногах – туфли с белой опушкой и загнутыми носками, что было смешно при ее царственной походке. Хотелось любоваться выражением ее подвижного лица: оживленное, ироничное, такое доброе, какие бывают лица только у мудрых стариков, понявших, что жизнь действительно суета сует, а им выпало счастье вытянуть главный приз из проигрышной лотереи – здоровье до старости.

– Игорь Саввович, вам я положила три ложки сахару! – строго заявила родная бабушка и усмехнулась. – Не перепутала, сударь мой?

Игорь Саввович закрыл на несколько секунд глаза и опустил голову, точно так, как делала его мать, когда волновалась. Черт возьми, куда смотрел Игорь Саввович Гольцов, если при каждой встрече с Надеждой Георгиевной чувствовал непонятное смятение и тревогу? Каким слепым человеком надо быть, чтобы проходить мимо очевидного, такого очевидного, что даже Светлана это заметила. Игорь Саввович Гольцов, тридцатилетний мужчина приметной наружности, фотографически походил на свою бабушку по отцовской линии Надежду Георгиевну Батенькову в девичестве.

– А чего это вы, сударь мой, остолбенели? – удивилась Надежда Георгиевна и поджала губы. – На мне ничего не написано, во-первых, а во-вторых, ваш кофе на ковер льется…

Мать главного инженера хохотала, откидываясь назад, и поэтому тоже проливала кофе из чашки, предназначенной сыну, а Игорь Саввович, взволнованный, неверующе смотрел на портрет декабриста Валентинова, освещенного специальной лампочкой. В лосинах, в перевязи со шпагой, с бакенбардами, задрав подбородок, стоял Игорь Саввович Гольцов, одетый для роли героя пьесы начала девятнадцатого века.

– Ох, как вы насмешили меня, Игорь Саввович! – продолжала хохотать по-валентиновски бабушка.