Придвинув к себе подставку с карандашами, Иван Иванович начал их внимательно разглядывать, и потому генеральское «До свидания!», оставшись без ответа, как бы повисло в воздухе и не глохло до тех пор, пока Попов не вышел из кабинета Когда же бесшумная дверь захлопнулась и тишина медленно растеклась по кабинету, Иван Иванович поднялся, пошел по ковровой дорожке, заложив руки за спину, ссутулившись и к чему-то непонятному прислушиваясь Он четыре раза измерил вдоль и поперек кабинет, опять сел в кресло, положив подбородок на сцепленные замком руки, закрыл глаза… Итак, надо было хорошенько все обдумать понять, проанализировать, но мысли разбегались как шарики пролитой ртути, сосредоточиться не удавалось, и вместо того, чтобы разобраться в сложившейся ситуации, Карцев вспоминал, как подростком ловил на Кети окуней Он, всегда такой логичный, здравомыслящий, деловитый, оказался безоружным перед лицом нелепейшей, в сущности, полуфантастической истории. Мог ли Карцев, принимающий каждодневно ответственные решения областного масштаба и, следовательно, постоянно рискующий, предусмотреть опасность в каком-то Пионерском переулке? Бред! Ум отказывался понимать и решать – это походило на то, как если бы электронно-вычислительную машину заставили заниматься таблицей умножения. А ситуация была такой опасной, что Иван Иванович во второй раз отстраненно подумал – «Это – конец!»

Выпрямившись, Карцев нажал кнопку.

– Игорь Саввович в приемной! – доложила секретарша

– Пригласите!

Вот вам, пожалуйста! Прошло около минуты, двери оставались неподвижными, тишина по-прежнему глухой. Это медленный, ленивый, со скучающими и пресыщенными глазами муж единственной любимой дочери даже сейчас, когда находился под следствием, снисходительно не торопил события. Поднимается с кислой, но загадочной улыбкой, кладет руки в карманы, враскачку, словно сошел с корабля, черепахой ползет к дверям; мускулатура одрябла, за последние месяцы он приобрел манеру втягивать голову в плечи, словно спящая птица. Как, почему, откуда появился этот странный, непонятный и, кажется, опасный человек в доме Ивана Ивановича Карцева?

Дочери, ох, эти дочери! Не спишь ночи, когда задыхается в скарлатинозном бреду, не можешь сомкнуть глаз, когда отпускаешь на первую вечеринку, молишь судьбу взять твою жизнь взамен ее жизни, если где-то пропадает вторые сутки, со страхом и болью наблюдаешь, как тоненькая девочка на глазах превращается в женщину, отчуждаясь от отца-мужчины и уходя к матери-женщине. А потом приходит долгожданный ОН – чужой, со скрытной улыбкой, непонятными мыслями и намерениями, – кладет руку на ее плечо и уводит в свой стан, словно рабыню. «Здравствуй, папочка!» – поцелуй, – и сразу к нему, главному: «Игорек, послушай, Игорек…» Что, папочка? Папочка, страдая и сопротивляясь, сдал неверному и чужому человеку вахту у изголовья дочери, оставшись в одиночестве, только время от времени получает объедки дочерней любви.

Двери кабинета открылись.

– Добрый день! – поздоровался Игорь Саввович. – Ну и жара! Нечем дышать… Здравствуйте, Иван Иванович!

Чудеса творились на белом свете! Перед Карцевым стоял незнакомый человек, лишь отдаленно напоминающий зятя Игоря Саввовича Гольцова. Темно-серый костюм, белая «водолазка», невесомые босоножки и модная длинная прическа – только это было узнаваемым в человеке, широко и бодро шагающем по бесконечной ковровой дорожке. Где потухший, пресыщенный взгляд, вялая спина, сонная походка, втянутая в плечи голова? В отличие от генерала костюм на зяте сидел аристократически свободно. Карцев только сейчас заметил, какое мускулистое, сильное, развитое спортом тело покрывала тонкая синтетическая ткань. А лицо?! Загорелое, гладкое, с выпуклым подбородком, твердыми скулами и – надо быть справедливым! – прекрасными серыми глазами: молодое лицо, энергичное, смелое.