– Рад вас видеть, Игорь Саввович! – энергично произнес Валентинов и сделал такой жест, словно предупреждал: «Оправдываться не надо! Уверен, вы пришли бы вовремя, если бы смогли». – Проходите, сделайте милость!

После этого Валентинов привычным и знаменитым, как и он сам, движением заложил руки за спину. Теперь главный инженер сделался по-молодому прямым, бородка устремилась к высокому потолку прихожей.

– Ну-с, прошу, прошу, Игорь Саввович!

Полгода, целых шесть месяцев, Игорь Саввович под всякими предлогами уклонялся от визита к отцу, но, как и ожидал, в домашнем кабинете Валентинова ничего не изменилось, как не менялось десятилетиями. Как и прежде, одну большую стену занимали стеллажи с книгами, изданными до начала двадцатого века, вторую стену – от начала века до наших дней, причем здесь были собраны все послевоенные подписные издания. Кабинет был огромен – сорок шесть квадратных метров, – и библиотека Валентинова была полнее и больше иной районной библиотеки.

– Прошу садиться, покорнейше прошу!

Да, здесь ничего никогда не менялось! Слоноподобные кожаные кресла, двухметровой высоты напольные часы из редкого дерева, когда-то газовые бра и торшеры, переделанные под электрические, домотканые дорожки вместо ковров, огромный, как футбольное поле, шмиттовский стол с зеленым сукном, три почерневшие от времени тяжелые табуретки, сколоченные еще самим декабристом Сергеем Валентиновым, – вот и вся обстановка. На окнах ни штор, ни портьер, стены скучно побелены и украшены только портретом декабриста, прапрадеда, основателя ромского дома.

– Отчего же вы не садитесь, Игорь Саввович? – мягко спросил Валентинов, тоже стоящий возле кожаного кресла в ожидании, когда сядет гость. – У вас такой вид, словно вы что-то важное забыли, а вспомнить не можете… Оставьте, оно вдруг вспомнится…

Бабушка – вот кто походил на дагерротипный портрет декабриста. Сам Валентинов, видимо, пошел по женской линии, то есть по линии декабристов Батеньковых, а вот Надежда Георгиевна, родословная которой имела те же истоки, мягкой линией подбородка, большим расстоянием между бровями, разрезом глаз и усмешливо загнутыми вверх уголками губ так походила на прадеда, что Игорь Саввович удивился: «Как я этого не замечал раньше!»

– В ногах, как известно, правды нет! – между тем говорил Валентинов. – Садитесь, садитесь, и забытое вспомнится…

После этого Валентинов сел сам, не расцепив рук, сложенных за спиной, что было на посторонний взгляд неудобно, даже невозможно, но для главного инженера привычно и естественно. Трестовские остряки утверждали, что Валентинов вынимал руки из-за спины в четырех случаях: когда писал, смеялся, разговаривал по телефону и ходил в то место, куда и цари путешествуют пешком. И только Игорю Саввовичу, единственному в тресте, было известно, что главному инженеру врачами рекомендовано специально держать развернутой грудную клетку, болезненную после фронтового ранения и врожденного порока сердца, который он скрыл в сорок первом от военкомата.

– Стоя хорошо и уместно говорить правду! – неожиданно мечтательно сказал Валентинов. – Впрочем, по собственному опыту знаю, что настоящая правда ни в каких внешних оформлениях не нуждается.

Игорь Саввович сладостно погрузился в кожаное кресло, повозился, чтобы сесть удобнее, устроился так, чтобы видеть одновременно главного инженера и дагерротипный портрет декабриста.