Увидев меня, она на мгновение остановилась, потом улыбнулась и, выходя из воды, протянула руку:

– Оуэн! Как славно увидеть тебя снова!

Радость ее казалась неподдельной, но, когда я подался вперед, чтобы поцеловать ее в лоб, то сразу ощутил заметную натянутость.

Ее полотенце лежало на каменном выступе в нескольких шагах от нас вместе со старым пляжным халатом. Она накинула халат и, обтирая полотенцем ноги, сказала:

– Значит, Манфреду удалось то, что он задумал?

– Он, несомненно, пользуется влиянием, – ответил я.

– В общем, да, – подтвердила она, – но на этот раз я была не очень уверена. Думала, Радль заупрямится.

– Насколько мне известно, он не знает главного.

Я повернулся, ища глазами Штейнера, и, видя, что его нет, спросил:

– А где же он?

– Пошел взять свои принадлежности для живописи – они спрятаны в одной из пещер. Мольберт он держит здесь всегда.

– Значит, он много пишет?

– Да, – кивнула она. – Он этим очень увлечен.

– Не только этим.

Услышав мои слова, она как-то сразу погрустнела и сделалась виноватой. Стало от души жаль ее, и я достал свою верную подружку – непромокаемую жестянку с сигаретами. Курил я много, но все же три сигаретки уцелели.

– Не обращай на меня внимания, война есть война. Возьми сигарету.

И я протянул ей свою жестянку. Заглянув в нее, она отказалась:

– Давай лучше одну на двоих.

От этого предложения стало теплее на душе. Из-за груды валунов, лежавших у подножия утеса, вышел Штейнер с мольбертом и деревянным ящичком в руках. Я смотрел, как он устанавливает мольберт, и мне болезненно остро вспомнилась Мэри Бартон и пляж у мыса Лизард. Милая Мэри. Интересно, что она сейчас делает? Плачет, наверное, по бедному Оуэну Моргану, ибо Генри, я уверен, уже успел сообщить ей печальное известие.

Симона взяла сигарету, затянулась и, возвращая ее, спросила грустно:

– Тяжко, Оуэн?

– На дорожных работах? – переспросил я. – Да нет. Охрана не лютует. За нами приглядывает фельдфебель по фамилии Браун. Он чередуется с фельдфебелем Шмидтом. Оба они закадычные друзья Эзры.

Она, улыбнувшись, сказала:

– Да, знаю, они здесь уже четыре года.

Наш разговор прервался молчанием. Я лежал на спине и, глядя в безоблачное небо, курил. Некоторое время спустя она нетерпеливо сказала:

– Все должно закончиться хорошо, Оуэн, ты понимаешь это?

– Правда?

– Ну конечно, – сказала она с жаром. – Манфред говорит, что Радль – буквоед. Он поступает по уставу. Если в уставе ничего не сказано – ничего не делает...

– Ну что ж, уже легче.

Наверное, мои слова звучали скептически; она улеглась рядом со мной на песок и стала настойчиво уверять:

– Но это же правда! Выполнять приказы верховного командования может только официально назначенный глава сектора обороны, а Радль – временно исполняющий обязанности. Война может закончиться в любой день, об этом твердит Би-би-си. Русские уже на подступах к Берлину. Ольбрихт никогда здесь не появится.

– Это тоже сказал тебе Штейнер?

Она нахмурилась, затем взяла себя в руки, решив, что с моим дурным расположением духа надо считаться.

– Если даже Ольбрихт и доберется до нас, то не решится никого расстрелять, когда дела у немцев идут так скверно. Это просто немыслимо!

– Опять Штейнер?

Она набросилась на меня с кулаками, да так, что мне пришлось схватить ее за запястья, чтобы уберечь физиономию.