Аделаида открыла глаза, и я увидела в них смесь боли и гнева:

– Как можно было так легко разрушить то, что я строила с такой любовью? Я мечтала о любви, о верности, о том, что мы с Гришей будем вместе навсегда. А после такого двойного предательства я просто не знала, как мне жить дальше. Как мне смотреть в глаза тем, кто был мне так дорог и так меня предал.

– Но ведь, Аделаида Дмитриевна, потом вы все же нашли в себе силы идти дальше, хотя это и было трудно, – возразила я.

– Однако я так и не нашла в себе силы отпустить свою боль и снова поверить в счастье, – ответила женщина.

– И вы не нашли ничего лучше, кроме как спланировать похищение своей внучатой племянницы, маленького ребенка, чужими руками? – с сомнением спросила я. – Ведь вы воспользовались сильной обидой другой женщины – любовницы Владислава, – добавила я.

– Я не смогла исцелиться. И так и не смогла начать новую главу своей жизни, – глухо проговорила женщина. – Но, в конце концов, ведь никто не умер, не так ли? Во всяком случае, ничего страшного с Аришей не произошло бы. Ребенок в любом случае не виноват. Ариша не должна была пострадать за предательство своих бабки и деда, – ответила психотерапевт.

Аделаида посмотрела на меня.

– Но девочка все равно пострадала, – возразила я. – Вы же не будете отрицать, что для маленького ребенка разлука с мамой – это всегда стресс.

– Не буду, – кивнула Аделаида. – Однако в таком возрасте такой кратковременный перерыв в общении с матерью очень быстро забывается. Это я вам как психотерапевт заявляю.

«Поменьше бы было таких психотерапевтов», – подумала я.

– Зато я достигла своей цели, – продолжала Аделаида, – месть через поколение воспринимается еще острее всеми виновниками предательства. Месть, как известно, это возвращенная боль. Моя месть, моя боль была подана не просто остывшей. А можно даже сказать замороженной.

– То есть, иными словами, вы отыгрались не на Маргарите, а на ее дочери, – заметила я.

– Ну, да. Я же сказала, что моя месть – это месть через поколение, – нисколько не смутившись, сказала психотерапевт.

«Она рассуждает как Господь Бог. Моя месть, поколение… Ладно, – подумала я, – разговаривать с ней больше нет никакого смысла, следствие разберется. А моя миссия на этом окончена».

Эпилог

Через неделю мы со Светкой сидели в кафе на набережной, ели мороженое, и я рассказывала подруге об этом расследовании, в котором ей и ее племяннице Маше довелось принять участие.

– А что же Владислав Преснепольский? – спросила Светлана. – Он признал своим сына Вероники?

– Не знаю, Свет. Когда Владимир спросил, понимает ли он, что может быть отцом ребенка своей любовницы, то Владислав как-то неопределенно пожал плечами, да и вообще говорил он на эту тему очень неохотно и отвечал коротко и односложно. Чувствовалось, что ему и неприятно, и неудобно выносить на обсуждение свою личную жизнь и прошлое, – сказала я.

– И это все, что он сказал? То есть просто пожать плечами – поступок настоящего мужчины? – с удивлением спросила подруга.

– Ну, это пока все. Но я все-таки думаю, что у Владислава должен будет состояться разговор с Маргаритой. Когда, конечно, она полностью окрепнет. Он ведь признался ей только в том, что изменил. А про ребенка… правда, он ведь тогда не знал, что стал отцом второй раз.

– Да уж! – с чувством произнесла Светлана.