Это оказалось новостью для сэра Джорджа.

— Ах, уезжают? — сказал он и моментально потерял интерес и к дальнейшим расспросам, и к причинам, их вызвавшим. Он отошел, а Стюарт поспешил туда, где обычно сидел на корточках индиец Абернаси с головой, обмотанной тюрбаном, и узким, длинным, как у борзой, лицом.

Стюарт нашел индийца в обычном месте, и Тади Бой Баллах сидел перед ним, уже изрядно хмельной. На штанах Тади виднелись пунцовые пятна, а его ленивый взгляд был устремлен на Абернаси, длинные, смуглые пальцы которого сжимали нож. На индийце были широкие одежды, чистые, накрахмаленные, с ярким набивным рисунком, а тюрбан украшен драгоценными камнями. С дощечки грушевого дерева, зажатой в его левой руке, скользили стружки, завиваясь на свету нежной спиралью.

— Резьба по дереву. Он сам не свой до резных картинок, — иронически изрек Стюарт, склоняясь над правым плечом Тади. — Эриссон однажды увидел, как он вырезает, и попросил его сделать пару клише для станка. Просто поражаешься, до чего умелыми бывают эти дикари. Смотришь и думаешь, что у него и мысли-то в голове ни единой не промелькнет — разве что перерезать тебе глотку глубокой ночью да стащить твои пуговицы. Вот погляди, какое у него лицо. Абернаси!

Резчик поднял голову. Под тонкой тканью тюрбана его лицо казалось маленьким и сморщенным, как орех. Он не был еще стар, но за долгие годы солнце Индии так иссушило его кожу, что она стала похожа на сброшенную оболочку змеи; нос был крючковатый и грубый; лоб и щеку пересекал шрам, и от этого одна бровь поднималась неестественно высоко. Индиец окинул их безразличным взглядом и без единого слова вернулся к работе.

— Ты погляди только, погляди! — сказал Робин Стюарт, «который уже не чувствовал себя столь отстраненным от своего гостя. — Он и выпить не прочь. Абернаси! — Лучник наклонился над безмолвно застывшей фигурой. — Выпить — хорошо, да? — Робин сделал соответствующий жест. — Еще?

Толстые губы зашевелились среди густой бороды.

— Еще, — гортанно проговорил Абернаси, и Стюарт отошел.

Встрепанный, массивный, весь залитый вином, оллав так и остался сидеть на корточках, не сводя с резчика глаз.

Тут и резчик взглянул на него. Нож, острый, как бритва, все еще лежал у него в руке, но по-другому. На противоположной стене висела кожаная чернильница, а под ней стоял стол, на котором лежал белоснежный камзол Робина Стюарта.

Рука с ножом шевельнулась. Что-то сверкнуло, раздался свист, и клинок, описав в воздухе изящную дугу, проткнул пузатую бутылочку насквозь. Чернила полились тонкой струйкой, закапали на стол. Сцепив смуглые руки, не двигая ни единым мускулом, Абернаси снова застыл, не сводя с Тади черных глаз.

В руке у Тади тоже оказался нож, хотя и неясно было, откуда он взялся. Тади повернулся, задумчиво поигрывая ножом, и, улучив удобный момент, когда никто на него не смотрел, примерился и бросил. Он избрал себе цель потруднее, чем Абернаси. Нож полетел прямо к веревочке, на которой висела бутылка, и перерезал ее, так что сочащийся чернилами сосуд, не причинив никакого вреда, упал на пол, где и растеклась густая лужа. Черные глаза встретились с синими, и Лаймонд мягко сказал:

— Еще?

И тогда поднялся крик.

Первым раздался голос управляющего — хлопнула дверь, и его зычный призыв прогремел по переполненному подвалу. Повозка с бумагой подъехала к воротам Кошуаз и вот-вот окажется в городе. Стюарт, проталкиваясь назад, чтобы забрать Тади, минуты две наблюдал начавшееся столпотворение, в центре которого стоял Эриссон, распоряжавшийся приемкой нелегального груза. Потом лучник поспешно вывел Тади на улицу.

Но оллав, подвыпивший и веселый, тут же ускользнул от Стюарта и в единый миг взобрался на леса, окружавшие здание.