Оллав и лучник подняли тревогу в доме Эриссона, как раз когда с севера прибыла повозка. Решетку подняли, двойное дно развинтили, и тюки проскользнули в подвал, пока городская стража находилась еще на расстоянии двух улиц. Подпрыгивая, как мячик, Тади Бой сбежал вниз, а когда Стюарт кое-как дотащился следом, голос оллава, полный бескорыстного рвения, уже вовсю звенел по подвалу. Предложения ирландца по поводу того, как избежать последствий неминуемой облавы, излагались заплетающимся языком и цветистым слогом, но были на редкость практичными.

Многие годы спустя в кружке Эриссона ходили рассказы об этой ночи: как, окружив весь дом, городской судья и его сержанты ворвались в подвал, но обнаружили там всего лишь шумную, малопристойную репетицию одного из фрагментов предстоящей церемонии — за монологом следовала шарада, за шарадой — пасквиль, а заправлял всем толстый черноволосый ирландец, представлявший Духа Франции: он, слегка раскачиваясь, свисал с потолка на блоках и шкивах, озирая публику, толпящуюся внизу.

А когда городская стража наконец нехотя удалилась, началась настоящая забава, ибо Духа Франции забыли спустить с небес на землю, и этот краснобай, вовсе не желая навек остаться в таком положении, схватил ручные меха и, громко декламируя, принялся поливать черным лаком кишащих внизу людей.

И вот сам Мишель Эриссон, полуголый, завернутый в простыню, задыхаясь от смеха, подпрыгнул и дернул за веревку, к которой был привязан крюк, и Тади Бой полетел вниз, перелетел через помост, под которым лежали печатные станки, через кипы бумаги, скрытые под декорацией, через кипы бумаги, составлявшие часть декорации, и приземлился в яму, полную размешанной глины. Стена вязкой белой жижи высотой в три фута поднялась с утробным чмоканьем, и ошметки ее, похожие на кишки с живодерни, посыпались на честную компанию.

То был словно сигнал свыше. Все, как один, вскочили на ноги. Среди невыразимо удушливых испарений, внезапно заполонивших подвал, кто-то бросил комок глины, потом еще и еще, потом глиняный комок со свинцовым шариком внутри уложил кого-то на пол. В ход пошли скамьи. Кто-то схватился за дельфийского прорицателя — бог покачнулся с царственным равнодушием и уткнул свой классический нос в медный котел. Разом, как атлеты, взявшие слишком тяжелую штангу, попадали и другие боги. Кто-то наткнулся на каменный локоть и разодрал испачканную в глине одежду; раздался вопль — и вот в великолепном, пьяном водовороте падающих друг на друга тел, в чаще дерущихся рук и разинутых глоток, среди криков злобного веселья кровь и чернила потекли ручьями.

Тади Боя, влажного, чистого, распевающего песенки, доставили в «Золотой крест» к трем часам утра.

Вряд ли нашлись такие, кто не слышал, как он пришел. После нескончаемых прощаний хлопнула дверь, и с лестницы донеслось, поднимаясь все выше и выше, неровное, ликующее пение, то и дело прерываемое толчками и грохотом:

Лошадки, коровки, свинки -

Добрые все скотинки…

О'Лайам-Роу, дремавший у очага в приемной, тоже услышал и обратил к двери задумчивый взгляд голубых глаз.

Добрые скотинки…

Пчелки над цветочками гудят,

А скотинки в хлеву шумят.

Вот за это я Дерри люблю…

— Моя погибель пришла: единственный в Мире сборник баллад на спирту, — проговорил О'Лайам-Роу.

Вот за это я Дерри люблю…

Торжественное пение раздавалось уже совсем рядом с приемной. Еще один чудовищный толчок — и дверь широко распахнулась.

— А Дерри я люблю за тишину, чистоту и сонмы белых ангелов. Все еще не спишь? — Тади Бой Баллах прошел в комнату, запер дверь на ключ, бросил на стул запачканную мантию и показал себе в зеркало язык.