— Этот рассказ недостоин внимания оллава высшей ступени?

Тади выбрал карту и нерешительно положил ее на стол.

— Я бы сказал, ничто не устаревает так быстро, как новость. Но когда я в первый раз услышал об этом, у меня от ужаса глаза полезли на лоб.

Уна оставалась невозмутимой.

— Но почему? Тебе ведь нечего терять.

— Воина с пробитым шлемом минует расплата, — спокойно сказал Тади Бой и принялся тасовать карты.

— Но шалопая, который помогает прятать нелегальную типографию, расплата не минует, — возразила Уна. — Ты себя тешишь, мой славный мальчик.

С минуту он сидел неподвижно, потом поднял голову. Уна О'Дуайер, холодная, напряженная, полная затаенного гнева и снедаемая гордостью, взглянула ему прямо в глаза. Тади ответил ей пристальным взглядом, нарочито теплым и безмятежным, и не отводил его столько, сколько было нужно. Вдруг озорная насмешка промелькнула в его смуглых чертах. Тади Бой рассмеялся.

— Нет. Я тешу тебя, дорогая моя, разве ты не видишь? — сказал он и спокойно вернулся к своей игре.

Сердце бешено заколотилось у нее в груди. Она вскочила, крепко сцепив руки, и посмотрела вниз, на его склоненную голову.

— Тади Бой Баллах, — произнесла она по-ирландски, — разве именем «Бой» не называют обычно светловолосых?

О'Лайам-Роу услышал это и бросил быстрый взгляд на своего оллава. Но Лаймонд, в этом принц был уверен, прекрасно понимал по-гэльски, а волосы выкрасил не далее, как этим утром. Тади отвечал по-английски.

— Сказывали мне, что родился-то я желтым, как крокус, вот меня и назвали в честь батюшки. От его гэльского имени только и сохранилось, что «Бой», зато в английских метриках все было расписано как надо, и не доверяться им не было причин. Ах ты, черт побери! — Он поднял глаза, собирая со стола карты. — Сочувствие в прекрасном взоре… Я ничего не имею против, конечно, но меня это отвлекает от игры.

Голос Уны звучал спокойно:

— Женщины во Франции растут, как репа на грядках. Тебя интересуют женщины?

Тади Бой улыбнулся, быстро тасуя карты длинными пальцами.

— Мы ведь почти все время на гауптвахте — где тут разгуляешься.

Теперь она глядела на его руки.

— Вдовушка в Дьепе все глаза выплакала. А ты не будешь скучать по ней на берегах Луары?

Карты мелькали без остановки. Позади, среди всеобщего смеха и болтовни, О'Лайам-Роу примолк. Но Тади Бой не спешил с ответом. Он сдал себе карты, раскрыл одну, еще одну вытащил из колоды и только потом сказал:

— Душенька, милая, свежая, как ягодка лесная, но не таровата, ох не таровата: скорей прижимиста.

И оллав углубился в игру — Уна же резко развернулась и отправилась прочь.

Но и она, и ее тетушка удалились еще не скоро; допоздна засиделись и другие гости — и все же наступил час, когда О'Лайам-Роу и его оллав остались наедине с лучником, охранявшим их. О'Лайам-Роу молча сидел у камина, и глаза его скользили по смуглому, непроницаемому лицу Фрэнсиса Кроуфорда. Так они и сидели, пока колокол не возвестил полночь и начало следующего дня: среды, 1 октября 1550 года — дня торжественного въезда короля Генриха II в его добрый город Руан и их последнего дня во Франции.

Глава 5

РУАН: БЫСТРАЯ ЕЗДА, ВЕДУЩАЯ К ПРЕДУМЫШЛЕННОМУ УБИЙСТВУ

Вот что мы называем быстрой ездой, и недозволенной ездой, ведущей к предумышленному убийству: когда повозку направляют в море; когда повозку направляют в грязь; когда повозку направляют в лужу; езда со злобным умыслом и с небрежением, во время которой кто-то погибает…

Раны, нанесенные животному, — то же, что раны, нанесенные человеку, от смертельных до самых легких.