На заре того же самого дня, оставив Пайдара Доули дома, О'Лайам-Роу и его секретарь вышли из «Золотого креста» под усиленной охраной. До начала торжественного въезда они должны были пересечь город, пройти через мост и занять предназначенные им места. Их вел лорд д'Обиньи, одетый с ослепительным великолепием, а Робин Стюарт, который с присущей ему добросовестностью тоже постарался придать элегантность своему наряду, вместе с несколькими лучниками замыкал шествие.

На улицах уже толпился народ. Половина Нормандии принимала участие в торжественном въезде короля Генриха, а вторая половина пришла посмотреть. Тротуары были запружены людьми еще начиная с полуночи, и весь путь процессии — улица Гран-Пон, Кросс, улица Сент-Уэн, Сен-Маклу, Пон-Робек и соборная площадь — был устлан коврами и усыпан цветами, а в окнах, украшенных гобеленами и гирляндами, виднелось множество голов.

Где-то пропела труба, заглушенная топотом ног, и процессия внезапно двинулась быстрее. Труба прозвенела опять.

— Бог мой, да мы ведь опаздываем, — заметил Робин Стюарт, а лорд д'Обиньи, услышав это, тихо выругался. Задержался-то он, а не лучник, но ему в королевской процессии предназначалось куда более заметное место.

— Вот повозка, — мягко сказал О'Лайам-Роу.

Продираться сквозь гущу людей было трудно, поэтому до сих пор все шли молча, однако могло показаться, что обоих гостей французского короля скорее забавляло, нежели восхищало увиденное, хотя О'Лайам-Роу, старательно вытягивая шею, два раза чуть не упал, и оба раза принца пришлось под мышки вытаскивать из толпы, чтобы его не растоптали.

Повозка, которую он разглядел, замыкала процессию; в ней сгрудились увитые гирляндами нимфы с корзинками в руках, какие-то люди с картонными замками на высоких древках, с античными букцинами 16) и амфорами; двое хмурых пленников со скованными запястьями, а позади всех, на самом краю, — три фигуры в римских туниках с квадратным вырезом и голыми коленями, прижимающие к груди трех отчаянно вырывающихся барашков.

— Идите сюда, — сказал О'Лайам-Роу и начал усердно карабкаться в повозку. Тади Бой подсадил его и влез сам, а за ним — Стюарт и его люди.

Д'Обиньи заколебался. Сам бы он, возможно, не принял бы такого решения, но теперь иного выхода не было. Однако же для себя он счел неприличным ехать в повозке. Сказав несколько любезных слов первому же подвернувшемуся молодому всаднику в расшитой одежде, лорд сел позади него в седло и в скором времени скрылся из глаз.

А повозка с ее разномастными пассажирами тяжело катилась вперед. О'Лайам-Роу, запутавшийся в букцинах, как Лаокоон 17) — в змеях, дружелюбным тоном принялся было критиковать триумфальное шествие, целиком скопированное с Птолемеев 18), и одна из дриад, прижатая к боку лучника, громко захихикала. Выглянуло солнце, заливая все вокруг желтым светом. Тени, свежие и живые, легли на толпу; засияла позолота и засверкала краска; холодные, нервные, угрюмые лица потеплели, зарумянились, стали мягче. Взрывы смеха, ликующие возгласы, ропот многоголосой толпы раздавались позади — повозка достигла ворот, въехала на мост, и свежий речной ветерок пахнул в разгоряченные лица.

Вся Сена была покрыта кораблями. С правой стороны моста стояли большие торговые суда, до самых нок-рей забитые людьми; слева суденышки поменьше, ярко раскрашенные и увешанные гербовыми щитами, сновали взад и вперед. На дальнем берегу, рядом с Триумфальной аркой, Орфей болтал с Геркулесом. Неподалеку, на голом песке, накинув плащ на голубые одежды, Нептун сидел рядом с семиглавой гидрой, которая, лежа на спине, подкреплялась колбасой. А позади, вокруг гипсового кита, расположились еще трое.

Шум толпы, плеск волн, яркие краски флагов внизу, там, куда поворачивала вся процессия, где колонны формировались и откуда они отправлялись в путь, подобные наемным отрядам, снаряженным богами, ювелирами и театральными костюмерами, — все это вместе взятое окончательно перепугало барашков.