Не слезая с кресла, он достал из кармана джинсовой курточки кусачки, аккуратно ухватил первый проводок, и, чертыхнувшись на дорожку (в силу того, что был безбожником, молиться было бессмысленно), перекусил проводок.
Потом, – стоит ли рисковать, когда конец операции так близок, он перетащил кресло на другую сторону от секретера соответственно, от часов, встал, направил луч фонаря, увидел оставшуюся, ведшую от портрета мужика-уродца стальную проволочку вниз, к пульту, и, вновь чертыхнувшись, перекусил и её.
– Кажись, все, – удовлетворенно выдохнул он гнилостный запах изо рта.
Давно болели два коренных зуба справа, десна опухла, и он сам, кажется, чувствовал, какой гнилью несет от разъеденных кариесом зубов, но работа была такая, что никак не отложишь, много заказов. Некогда лечиться. И он все откладывал, откладывал поход к зубному врачу.
Но если честно, тут причиной была не только занятость.
Он панически боялся стоматологов и бормашины. И, хотя все говорили, что в хорошей клинике нынче лечат совсем без боли все же не верил и обходил стоматологии стороной.
Картины положил на черное тело стола, пассатижами отогнул гвоздики, поддел подрамник, вынул подрамники с натянутой на них холстиной сначала на одном портрете, потом на другом, наконец, снял полотно с подрамника, скатал обе картины в трубку, вложил её в футляр от зонта-трости и закрепил в специальных петлях на спине, под курткой.
Оставались сущие пустяки.
Он открыл окно. Прислушался, огляделся, до рези в глазах всматриваясь в слабо освещенную уличным фонарем черноту ночи.
Дальний пригород Москвы спал, было тихо, лишь изредка где-то справа, в стороне железной дороги, слышалась брехня собак. Ну, да собаки всю ночь брешут…
Он высунулся из окна, ухватил заброшенный на ветку, качавшуюся перед окном, грузик, подтянул вначале тонкую бечевку, потом и привязанную к ней толстую веревку. Вдел в ручку рамы крючок со шкивом, и налегая всем телом, стал подтягивать убитого им юноши в белой рубашке и черных слаксах к окну. Благо что второй этаж, хоть и тяжело, конечно.
Подтянув тело к подоконнику, он закрепил веревку, ухватившись за рубашку, втащил тело в комнату. Снял шкив, смотал веревки, плотно закрыл створки окна, опустил шпингалеты. Протер подоконник. Посадил вялое тело так, чтобы лицо юноши с закрытыми глазами было обращено в сторону трупа старика. После чего вложил в вялую ладонь, не успевшую в теплой тишине вечера застыть до мраморного холода и задеревенеть рукоятку «Рэйвена», так, чтобы пальцы, ещё сохранившие тонкий слой пота, оставили на блестящих щечках слоновой кости и хромированном курке свои следки. Но передумал: относительно пистолета у него появился другой план.
Подошел к телу старика. Одна рука, как раз правая, неловко подогнувшись, была раскрыта ладонью вверх. Он вложил струну, предварительно вытянутую из «командирских» часов и откушенную немецкими сильными кусачками, в ладонь старика. И ещё подивился, какая ладонь теплая…
Но особо задумываться и задерживаться в этой квартире ему резону не было. Время шло, и шло оно как бы против него. И хату надо поскорее покидать, бережёного бог бережет, как сказала монахиня, натягивая презерватив на свечку, и ближайший поезд на Москву будет через сорок минут. Хотя до станции недалеко, но лучше поспешить. В шесть утра от него ждет телефонного звонка Игуана.
Марфа-посадница, Сонька-подлиза и Федя-банкир
Интересно людям их прозвища и кликухи достаются.
Кто-то зарабатывает свою кличку в раннем детстве – Рыжий, – например. Или Колян – по имени.
Кто-то получает её в зрелые годы, в связи с неким событием в его жизни, – Резаный, например, или Митька-качок: ну, тут все понятно, комментарии излишни.
Марфа стала Марфой-посадницей уже в зрелые годы. |