— Оставайся на месте, Пайпер. Что ты скажешь мне теперь? Хочешь уйти? Хочешь сбежать к моим братьям и их нежной заботе? Они будут ласкать тебя, бережно прикасаясь, тогда как я всегда буду хотеть этого. Что ты скажешь теперь?

Это было ее испытанием. Он подталкивал ее, полагая, что она сломается и сбежит обратно к Рафу и Каду, и тогда он получит именно то, чего хотел. Она не была глупа. Он хотел обладать ей на безопасной территории, где сможет заниматься с ней сексом, и не давать ей ничего взамен. Она не сомневалась, что он придет в ее постель, но если Тал не откроет свою душу, между ними будет лишь простой дружеский обмен. Пайпер хотела, и испытывала потребность получить больше.

Раф и Кад подарили ей признание и любовь, научили многим вещам, касательно ее самой, любви, секса и близости. Они были нежны, и в то же время, по-своему мужественны. Но она быстро обнаружила, что нуждалась в абсолютном господстве, на которое был способен лишь Талиб.

— Я люблю тебя, Талиб Аль Муссад. В этой комнате я принадлежу лишь тебе, мой шейх и мой господин.

****

Талу пришлось сделать шаг назад. Он был чертовски рад, что она находилась в позе подчинения, потому что он был не способен посмотреть ей в глаза.

“Я люблю тебя”.

Она, мать его, не должна была его любить. Его сердце колотилось. Он знал, что это было неправильно. Он всегда знал, что она поверит в то, что испытывает какие-то чувства к нему. Женщины нуждались в подобных сантиментах, но все должно было быть просто. Признание в любви было чем-то, что ей полагалось сказать, потому что именно это муж и жена говорят друг другу за завтраком, прежде чем разойтись по своим делам.

Но Пайпер имела в виду именно это, и ее слова пронзили его до самой души.

Она не изменила позы, которая не была идеальной. Она не тратила часы на тренировки, чтобы довести линии своего тела до совершенства. В отличие от прежних его сабмиссивов, она была выбрана не за ее изящество. Так почему эта женщина затронула в нем то, что не могли другие? Почему его сердце ныло с той самой минуты, как она вошла в комнату? Почему он твердел при одной лишь мысли о ней?

Она оставалась на месте, хотя он видел, что ею овладевает паника. Она еще не достигла состояния спокойного доверия. Он не привел ее к этой грани, не заслужил ее веры. Его молчание заставляло ее нервничать. Он понял это по тому, как вспыхнула ее кожа. Ее великолепная попка была алой после порки, но в остальном ее прекрасное тело носило отпечаток страха. Она сказала, что любит его, а он не произнес ни слова.

Она проявила смелость, не сделав ни единого движения, просто ожидая его ответа.

Тал же не находил в себе храбрости. Его желудок сжался в узел. Он не мог любить ее. И не мог позволить ей уйти. Он знал, что ему следовало уйти. Он должен приказать ей одеться, а затем указать на дверь. Завтра, к этому времени, он сможет разобрать темницу до основания, и больше никогда его не перестраивать. Он мог спрятать свою потребность так глубоко, что она уже никогда не обнаружится вновь.

Но он не мог двинуться к двери. Он оставался на месте, словно его член и его чертово глупое сердце захватили над ним власть, и его мозг больше не функционировал. К его ужасу, его рука скользнула обратно к полушариям ее попки, любовно лаская их. Он обожал этот розовый румянец на ее коже.

— Ты моя. Здесь и сейчас, не существует никого, кроме нас двоих.

Ни его братьев. Ни долбаного Халила. Не существовало Безакистана, стран или людей. Не было обязанностей. Здесь он был просто мужчиной. Он не был шейхом. Он был ее Мастером.