Гришин столкнулся с ним, когда Дроздов в последние месяцы перед пенсией возглавлял небольшую засекреченную группу в Ясенево, занимавшуюся анализом обильно поступавшей продукции, выдаваемой Олдричем Эймсом из‑за океана. Гришин руководил допросами выданных Эймсом шпионов.

Они не понравились друг другу. Дроздов предпочитал грубой силе умение и ловкость, в то время как Гришин, никогда не выезжавший за пределы СССР, если не считать его короткой и бесславной поездки в Восточный Берлин, презирал тех сотрудников Первого главного управления, которые годами жили на Западе и заразились иностранным духом. Тем не менее Дроздов согласился встретиться с ним у себя дома, в квартире на Маросейке. Гришин положил перед ним увеличенную фотографию.

– Вы встречали раньше этого человека? – спросил он.

К его ужасу, старый шпион, откинув назад голову, разразился хохотом.

– Встречал его? Нет, лично не встречал. Но это лицо отпечаталось в мозгу всех, кто сейчас в моём возрасте, работавших когда‑либо в Ясенево. Неужели вы не знаете, кто это?

– Нет. Иначе я не пришёл бы сюда.

– Ладно, мы называли его Лис. Найджел Ирвин. Многие годы, в шестидесятых и семидесятых, руководил операциями против нас, затем был шефом британской Сикрет интеллидженс сервис в течение шести лет.

– Шпион?

– Начальник шпионов, учитель шпионов, – поправил его Дроздов. – Это не одно и то же. И он всегда оставался одним из самых лучших. Почему он вас интересует?

– Вчера он приезжал в Москву.

– Боже мой! А знаете зачем?

– Нет, – солгал Гришин.

Дроздов пристально посмотрел на него. Он не поверил.

– Между прочим, какое это имеет отношение к вам? Вы теперь далеки от этого. Вы готовите этих черногвардейцев для Комарова, ведь так?

– Я начальник службы безопасности Союза патриотических сил, – холодно заметил Гришин.

– Без разницы, – проворчал старый генерал. Он проводил Гришина до дверей. – Если он приедет опять, передайте ему – пусть зайдёт выпить! – крикнул он вслед уходящему Гришину и, пробормотав: «Дерьмо», закрыл дверь.

Гришин предупредил своих информаторов в иммиграционном отделе, чтобы ему сообщили, если сэр Найджел Ирвин, или мистер Трабшо, захочет ещё раз посетить Москву.

На следующий день генерал армии Николай Николаев дал интервью «Известиям», самой крупной общероссийской газете. Газета рассматривала это событие как своего рода сенсацию, потому что старый солдат никогда не соглашался на встречу с журналистами.

Предлогом для интервью послужило приближающееся семидесятичетырехлетие генерала, и журналист начал с обычных вопросов о здоровье.

Он сидел выпрямившись в кожаном кресле в особой комнате офицерского клуба Академии имени Фрунзе и отвечал журналисту, что состояние его здоровья прекрасное.

– У меня собственные зубы, – громко говорил он. – Я не нуждаюсь в очках и до сих пор ни в чём не уступлю любому молокососу вашего возраста.

Журналист, которому было за сорок, поверил ему. Фотограф, молодая женщина двадцати с лишним лет, смотрела на него с благоговейным страхом. Она слышала рассказы своего деда о том, как он входил с молодым командующим танковыми войсками в Берлин пятьдесят четыре года назад.

Разговор перешёл на положение в стране.

– Плачевное, – отрезал «дядя Коля». – Бардак.

– Полагаю, – предположил журналист, – вы будете голосовать за СПС и Игоря Комарова на январских выборах?

– За него – никогда! – резко заявил генерал.