– Нет, испанец. Работаю в программе ФАО Объединённых Наций. А вы? Тоже ООН?

Русский отрицательно хмыкнул.

– Из СССР, – сказал он.

– А, хорошо, здесь более жарко, чем у вас дома. А для меня? Почти так же. Жду не дождусь, когда вернусь домой.

– И я тоже, – сказал русский. – Предпочитаю холод.

– Вы здесь давно?

– Уже два года. Остался ещё один.

Монк рассмеялся:

– Господи Боже, наша программа рассчитана на год, но я не останусь здесь так надолго. Эта работа бессмысленна. Нет, лучше уехать. Скажите, за два года вы должны были узнать, нет ли здесь поблизости хорошего местечка, где можно выпить после обеда? Какие‑нибудь ночные клубы?

Русский сардонически рассмеялся:

– Нет. Никаких дискотек. Бар в «Роке» – тихое место.

– Благодарю. Между прочим, меня зовут Эстебан. Эстебан Мартинес. – Он протянул руку.

Поколебавшись, русский всё же пожал её.

– Пётр, – сказал он. – Или Питер. Питер Соломин.

На второй вечер русский майор появился в баре «Рок‑отеля». Эта бывшая колониальная гостиница буквально встроена в скалу, с улицы в её маленький холл ведут ступени, а на верхнем этаже находится бар, из которого открывается широкий вид на гавань. Монк занял столик у окна и сидел, глядя на море. Он увидел в отражении зеркального стекла окна, как вошёл Соломин, но подождал, пока тот не выпьет свой стакан, прежде чем повернуться.

– А, сеньор Соломин, вот мы и встретились! Присоединяйтесь!

Он указал на второй стул. Русский, поколебавшись, сел. Поднял своё пиво:

– За ваше здоровье.

Монк сделал то же.

– Pesetas, faena у amor. – Соломин нахмурился. Монк усмехнулся: – Деньги, работа и любовь – в любом порядке, как вам нравится.

Русский впервые улыбнулся. Это была хорошая улыбка.

Они разговорились. О том о сём. О невозможности работать с йеменцами, о разочаровании при виде того, как их оборудование ломают, о выполнении задания, в которое ни тот ни другой совершенно не верили. И они разговаривали, как разговаривают мужчины, находясь далеко от дома.

Монк рассказывал о своей, родной Андалузии, где он может кататься на лыжах на вершинах Сьерра‑Невады и купаться в тёплых водах Сотогранде, и все это в один и тот же день. Соломин рассказывал об утонувших в снегах лесах, где до сих пор бродят уссурийские тигры, водятся лисы, волки и олепи и только ждут опытного охотника.

Они встречались четыре вечера подряд, получая удовольствие от общения друг с другом. На третий день Монк должен был представиться голландцу, возглавлявшему программу ФАО, и совершить инспекционную поездку. Резидентура ЦРУ в Риме достала краткое изложение этой программы, и Монк выучил её. Ему помогло его фермерское прошлое, и он весь рассыпался в похвалах. На голландца это произвело огромное впечатление.

За долгие вечера, переходящие в ночь, Монк узнал многое о майоре Петре Васильевиче Соломине, и то, что он услышал, понравилось ему.

Этот человек родился в 1945 году на узкой полосе советской земли между северо‑восточной Маньчжурией и морем, а на юге она граничила с Северной Кореей. Эта полоса называлась Приморским краем, а город, в котором он родился, – Уссурийском. Его отец приехал из деревни в городе поисках работы, но воспитал сына так, что тот говорил на языке своего народа – удэгейцев. При первой возможности он брал подрастающего мальчика в леса, и тот рос в тесной близости с родной природой.

В девятнадцатом веке, ещё до окончательного покорения удэгейцев русскими, эту землю посетил писатель Арсеньев и написал книгу об этих людях, до сих пор пользующуюся популярностью в России.

В отличие от азиатов, живущих к западу и к югу, удэгейцы высоки ростом, с орлиными чертами лица.