Испуг в глазах грузчика сменяется интересом.

— Продай меня, — повторяю я. — Я знаю, мне говорили, что ты уже продавал нескольких. Раб стоит дорого.

Он молчит долгие пять секунд.

— Хрен тебя наружу переправишь, — наконец говорит он.

— Я хочу остаться здесь, в Константинополисе.

— Найдут. Я не хочу вниз.

— Я готов мыть полы и стричь вам ногти на ногах, — я зло выдавливаю из себя эту фразу.

— Не нужно, — ухмыляется мой спаситель. — Впрочем… есть одна мысль про мыть полы. Но сперва кое-что сделаем с тобой.

Он хватает ножницы, придавливает локтём мою шею к коленям и выстригает чип из мочки уха. Я еле сдерживаю крик, прокусывая губу.

Затем он хватает кусок моего уха и несёт в мясной отдел. Там бросает в контейнер отбросов и разбрызгивает кровь по отделу, после чего нажимает на слив. Мой чип, перемешанный с кровавой биомассой, несётся вниз, в гипокауст. Возвращается с пачкой биоклея и говорит.

— Скажу проверяющим, что ты пытался бежать, но мы столкнули тебя в мясорубку! Завтра в большой коробке мы отправим тебя на кожевенную фабрику, исправить лицо. А пока не высовывайся, ведь камеры видят всё, что за линией вот от тех ящиков.

Если в моём положении может быть какое-то счастье, то я счастлив. Я всё ещё в одном шаге от бездны, но то самое «завтра», которого я так боялся, кажется куда более соответствующим плану.

В душе остаётся тревога. Я не знаю, как дела у Михаила, и выжил ли он вообще.

* * *

За сутки, что меня, подобно дорогому товару, прячут по тёмным закоулках заводского сектора, со мной происходит разное: мне шьют новое лицо и заплату на ухо, перепрошивают на меня липовые документы и чип парня-беженца откуда-то с запада, который пропал без вести. Дают шмотки. Чёрный рынок беглых порушенных крышуется кем-то из охранников, и после продажи они получат солидные откаты за то, чтобы сокрыть моё истинное происхождение.

На рынок рабов я попадаю вечером второго дня. Рынок устроен в мужском сортире. Я голоден и еле стою на ногах, за весь день мне едва удаётся напиться воды. Нас трое. Двое других — проштрафившиеся рабочие из других цехов. Они выглядят куда здоровее и крепче меня, семнадцатилетнего мальчика. При этом страх на их лицах говорит о многом.

— Вот, это тот самый, о котором я говорил, — говорит мой продавец одному из пафосно одетых гостей. — Смышленый парень. Он из Македополиса. Он сможет мыть вам полы.

— Скажи, что ты умеешь, — худой мужчина лет тридцати, бородатый, с длинным хвостом и в цветной футболке, смотрит на меня.

— Грузовые работы, мытьё полов, изготовление еды… — я стараюсь говорить с акцентом.

— Это всё не то, — хмурится покупатель.

Я мысленно молюсь о том, чтобы моим покупателем не оказался извращенец. Даже не потому, что это мерзко — просто тогда план будет намного сложнее выполнить.

— Электрика, пайка, сантехника…

— Уже интереснее, — кивает бородач. — Ты выглядишь неглупым. Разбираешься в электронике?

— Немного. В детстве увлекался, — вру я.

— Беру, — кивает моему продавцу мужчина. — Завтра жду тебя на углу двадцать третьего южного проспекта и тринадцатой улицы. Фронт работ обозначу на месте. Одежду купите заранее, включаю в предоплату…

В тот момент я ещё не знал, что стал рабом у программистов.

* * *

На четвёртый день я еду на человеческом лифте наверх. Мне немного страшно — всё же, я беглый преступник, скрывающийся в самом центре полиса.