— Поняли, что не поможет, и бегут, — Савельев довольно пригладил бороду.

— А почему нельзя поставить несколько стрелков? — неожиданно подумал Ваня. — Ведь тогда можно было бы сбивать все, если одновременно.

— Положено так, — сказал Иван Филиппыч. — Всегда так было, стрелять должен один. Бери вот лучше ложку, следующий — твой.

Из пятна выплыл большой зелёный шар. Он был в два раза крупнее, чем первый аппарат, который упал на поле. Иван поднял ложку и совместил шар с отверстием. Хотелось спать, в голове не осталось никаких мыслей, шар стал крохотным, как будто целиком помещался в отверстии. Ваня зевнул и, не раздумывая, опустил руку.

Зелёный шарик погас и упал за лесом.

8.

Быков проснулся от шума за окном. Ещё было темно, он накинул бушлат и вышел на улицу.

В предрассветной мгле над полем слышался стрёкот лопастей, лучи прожекторов носились в непонятной пляске над местом, где вчера упал первый из аппаратов.

— А, чёрные вертолёты прилетели, — сказал Савельев, поглаживая залезшего на колени кота. — Они всегда, как что-то у нас на острове упадёт, прилетают и забирают остатки. Бывает, сбрасывают что-то крупное. Вон, кирпичей для печи привозили.

— «Местные»? — спросил Ваня.

— Само собой. Пойдём-ка кое-что покажу.

Быкову хотелось посмотреть ещё на «местных», но они вернулись в дом. Дед открыл сундук, в котором хранились книжки, выложил несколько на тахту, и достал большую толстую тетрадь — старую, потёртую, с картонной обложкой.

— Это дневник моего учителя, Василия Кузьмича. Он родился ещё в девятнадцатом веке.

— Так давно? Это ж сколько лет ему было?

Дед присел на тахту. Шум за окном прекратился — видимо, вертолёты собрали обломки корабля и улетели.

— Молодой был. Он попал сюда, когда шёл тысяча девятьсот шестнадцатый.

— Погодите, а сейчас какой год?

— Восемьдесят четвёртый, — ответил дед. — У меня — восемьдесят четвёртый, я в сорок шестом пришёл.

Иван опешил. Похоже, привязки по времени между мирами не было.

— Как же так?

— Ты избу подмети, раз проснулся. А то скоро Ирина придёт, а грязно, как в хлеву. Потом почитаешь дневник.

«И ведь точно, сегодня Ира приходит, — подумал Ваня, чувствуя некоторое волнение. Как-никак, она была первой девушкой, которую он видел после армии, и единственной из местных. — Хорошая она всё же, хоть и немая… Интересно, обиделась она на меня, или нет, за то, что я тогда её преследовал?»

Дневник был написан ещё по правилам дореволюционной орфографии, с «ятями», десятичными I и твёрдыми знаками на конце слов. Иван пролистал пару страниц и начал читать, с трудом разбирая слова.

«…В который раз думаю, что бы со мной было, не побеги я тогда с этого злосчастного рудника. Видать, зря молился я Господу о спасении — была каторга сибирская, стала каторга тут. Каторга одиночеством. Не вернуться мне теперь назад, так и жить под тремя лунами, сбивая небесные корабли».

— Он что, был каторжником? — удивился Ваня.

— Ты читай, — сказал дед. — Там, правда, много непонятно. Я пока пойду, рогульки на втором ручье посмотрю. Ира придёт, ты её грибницей угости, не забудь патроны, ложечки новые забрать и отдать старые.

«Безымянный в последний раз ответил, наконец, сколько может продлиться период моей вахты. Вторая космическая армада Содружества Старших вылетела с центральной планеты два года назад. Их корабли прибудут на Хаеллу через восемьдесят пять — девяносто лет. Тогда и наступит конец независимости — может, даже к лучшему, что я не доживу до этого.