Солярку в Озёрах доставали открытым методом, то есть зачерпывая с поверхности. Тогда за трезвостью не следили. На побережье грязных коричневых луж любой колдырь всегда мог было найти пару жестяных импровизированных черпаков и утолить свою алкогольную жажду. Сейчас подобных месторождений уже не осталось, виной тому повальная мода на рекупирацию и очищение.

У Арчибальда были три ноги и шкура из согнутой дугой дверцы «Запорожца». На одной руке у товарища не хватало двух пальцев, а в спине зияла пробитая ступнёй паука-шагуна дырища, из которой виднелось нутро с плавителем и холоднотермоядом. Арчибальд был одним из самых старых коммунаров в Тирасполе-3. Поговаривали, что в своём последнем бэкапе памяти он хранил собственные фотографии целёхонькой Эйфелевой башни. Из друзей у Арчибальда водилась только парочка котофеев, которых он регулярно смазывал и кормил наноботами. Про детей Арчибальда никто сказать ничего определённого не мог.

Сложно сказать, был ли Солярис таким же замкнутым до того, как стал колдырять, но, по слухам, проблемы с социумом у него завелись ещё задолго до того, как он появился в коммуне. Спал на окраине посёлка. укрывался шифером и из интерфейсов не держал опущенным только речевой. Колдырятель он нашёл и приспособил не сразу. Видать, от чувства неизбежной старости, поразившей ржавчиной суставы и обшивку.

Староста коммуны, прозорливый танкобот Евгений, пытался вразумить Арчибальда.

— Ты не глупый мужик, — говорил он. — Хорошей модели. Незачем тебе колдырятель. Рано. И не стоит. Тебе бы отвёртку найти покрепче да шнурок пошире. Да супружницу, чтоб было где и чего привинчивать.

Арчибальд тогда отмахнулся ржавой конечностью.

— Стар я уже для размножений. Не моё это. Не верю в таинство. Да и не люблю, когда меня в мозг бабскими интерфейсами сношают.

В тот год, помимо ползучей тайвайньской эпидемии наноботов, случилось нашествие саранчи откуда-то с югов. Поговаривали, что от Малой Азии в ту пору осталась голая пустыня. Приднестровские парни про нашествие прочухали заранее, особо смелые и охочие до переплавки прикрутили пращи с сетями и гарпуны-стрекатели, более же пугливые схоронились в подвалах, понаставив мелкозернистых сеток на проходы и растопырив плавильные лампы.

Солярис в те недели прозябал у Озёр. А саранче же всё одно — что одуванчики, что соляра разлитая. Любую органику пережёвывают и летят дальше. Но не прочь полакомиться и углеродом из жестяных шкур. А мозг кубитовый для подобной фон-неймановоской нечисти просто деликатес.

И вот, лежит Арчибальд на бережку, пораскинув кривые конечности. Рядом ковшик валяется, старикан балдеет от солярных испарений, разъедающих престарелый кубитовый мозг, и видит, как небо над ним чернеет от саранчи. Никто уже сейчас не скажет, сколько в той стае было экземпляров — может, тыщ триста, а может, и под два мильона.

Укрыться негде. Орудия для защиты под рукой нет. Понимает Солярис, что приходит ему капут — обгложет его саранча, как пить дать, оставит металлическую стружку и ржавую пыль. Лежит не шелохнувшись, включает беспроводные гуделки и посылает через них широковещательный: мол, помираю, пустите разум переночевать. А кто его такого, под солярой, к себе в разум пущать будет? Даже официальные мозгодоноры к себе в память забэкапиться пускают только свежие мозгосистемы, а не старых колдырятелей. К одному он достучался, ко второму, к третьему, и все его отворачивают.

Стая всё ближе и ближе, на снижение идёт. Понимает Солярис, что скоро от его вещалок и мозга останутся рожки да ножки. Закрывает моргалки, готовиться принять смерть неизбежную. Десять минут лежит, двадцать, через полчаса открывает глаза — небо чистое, саранчи нет, тело целое. Только ковшик куда-то делся.