Протянув из кустов руку, Вандель стащил у них бутыль меда. Гуляки так увлеклись, что не заметили пропажи. Вандель тем временем откупорил бутыль и сделал глоток. На языке защипало, и охотник ненадолго расслабился.

В голове мелькнула мысль: не демон ли заставил его совершить кражу? Впрочем, сегодня Ванделю было все равно. Сегодня он не хотел вспоминать недели битв и слухи о новом наступлении Пылающего Легиона. Он хотел вспомнить другое.

Горячий ночной ветер принес мускусный запах суккуба с нижней террасы. Рот наполнился слюной, проснулась жажда крови. Пусть эти демоны и связаны, пусть присягнули на верность Иллидану и воюют на его стороне, но они враги. Для Ванделя они – добыча.

На тропинке вдоль лужайки показался Акама: Сломленный шел от зала совета обратно в недра храма. Он, несомненно, возвращался с позднего разговора с самим Иллиданом. Шел, низко свесив голову и глядя в пустоту. На плечи ему словно давил тяжелый груз.

– Иди к нам, старик Сломленный! – крикнул один из эльфов крови. – Выпьем!

– О, Лузен, – захихикала одна из эльфиек, – он такой страшный.

– Рядом с тобой, Алеша, все страшные. Эй, старик Сломленный, постой же. Выпей с нами! Бес тебя возьми, Алеша! Где бутылка меда? Ты что, все выпила, пока я не видел?

Вандель, надежно скрывшийся в тени, насмешливо отсалютовал бутылью.

Акама хромал себе дальше.

– Эй ты, старое чудовище! Что, слишком хорош? Боишься, что увидят, как ты пьешь в нашей компании? – В голосе Лузена звучал едва сдерживаемый гнев.

Акама остановился и посмотрел на син’дорай. Он не сказал ни слова, просто вдруг перестал быть изможденным стариком. Сломленный обернулся кем-то большим и сильным, внушающим ужас.

Почуяв нешуточную угрозу, эльфы замерли, точно кролики в тени совы. На некоторое время воцарилась тревожная тишина, а потом Акама пожал плечами и улыбнулся. Сделал жест рукой, точно благословляющий детей жрец, и пошел дальше.

Эльфы крови еще долго сидели в тишине, а Вандель украдкой двинулся прочь, гадая, что же гнетет Акаму.

Акама шел по тропинке в Святилище Теней. Как всегда, проходя через Трапезную, он подавил желание ускорить шаг: в этом страшном месте его переполнял ужас. Он не хотел видеть томящееся тут, связанное чародеями пеплоустов создание. Оно было частью Акамы, темной стороной его души, впитавшей гордыню, амбиции и волю. Тень подкармливали нечистыми магическими энергиями; вырвавшись на волю, она пожрала бы Акаму и заняла бы его тело, отняв голос и направив пеплоустов по пути тьмы.

И так слишком многие отдались ей: преданные Иллидану, отступники забыли идеалы племени. Демоны исковеркали их души, и потому прозвище «Сломленные» подходило этим несчастным как нельзя лучше. Они давно привыкли плыть по течению и готовы были слушаться любого властного голоса, но больше всех власти над ними обрел Иллидан. Они страшились нового хозяина, как хлыста. Подчинялись сразу, беспрекословно, самоотверженно. Совсем разучились думать и готовы были выполнить любое темное дело, перекладывая вину и ответственность на повелителя.

Акама взглянул, как сатиры оскверняют то, что некогда было святыней его племени. Хотелось рыдать; при виде же чванливых эльфов крови, праздно смеющихся на лужайке некогда прекрасного храмового сада, хотелось выть от ярости.

Судьба, постигшая храм Карабор, зеркально отражала участь самих дренеев: все беды начинались отсюда, но главным бичом племени стал Иллидан.

Демоны при виде Акамы надменно посмеивались. Они знали, что Предатель сотворил с ним, и видели в старике всего лишь дряхлого Сломленного, скованного той же чудовищной волей, что и они.

Видели то, что позволял им видеть Акама.

Заглянуть в тайные чертоги его разума им было не под силу.