– Нам не обязательно быть врагами.

– Разве не то же самое ты говорил в Изорддеррексе? И разве после этого ты не попытался меня убить?

– У меня были на то причины.

– Назови хотя бы одну.

– Ты помешал первому Примирению.

– Оно не было первым. Насколько мне известно, до этого предпринимались еще по крайней мере три попытки.

– Для меня оно было первым. Это был мой великий замысел. И ты уничтожил его.

– Кто тебе это сказал?

– Люциус Коббитт, – ответил Миляга.

Последовало молчание, и Миляге показалось, что в нем он услышал, как темнота пришла в движение – неуловимый шорох, словно соприкоснулись шелковые складки. Но за последние дни шум прошлого ни разу не утихал в его голове, и прежде чем он сумел понять, откуда исходит этот звук, Сартори вновь заговорил:

– Так Люциус жив, – сказал он.

– Лишь в воспоминаниях. На Гамут-стрит.

– Эта сучья тварь Отдохни Немного, похоже, позволила тебе получить неплохое образование, а? Ничего, я ей выпущу кишки. – Он вздохнул. – Знаешь, мне не хватает Розенгартена. Он был так предан мне. И Расидио, и Матталус. Хорошие люди были у меня в Изорддеррексе. Люди, которым я мог доверять и которые любили меня. Я думаю, дело тут в твоем лице – оно возбуждает поклонение и преданность. Ну ты, наверное, и сам это заметил. Что тому виной – твоя божественная ипостась или наша улыбка? Я отказываюсь верить, что второе является проявлением первого, – это ложная теория. Горбуны могут быть святыми, а красавицы – настоящими монстрами. Разве ты сам в этом не убедился?

– Разумеется, ты прав.

– Видишь, как часто мы приходим к согласию? Сидим здесь в темноте и болтаем, как старые друзья. Честное слово, если б мы больше никогда не вышли отсюда на свет божий, мы смогли бы полюбить друг друга – через какое-то время, разумеется.

– К сожалению, это невозможно.

– Почему, собственно?

– Потому что мне предстоит работа, и я не позволю тебе встать у меня на пути.

– В прошлый раз ты стал причиной страшных бедствий, Маэстро. Помни об этом. Воскреси это в своем воображении. Вспомним, как все это выглядело, как Ин Ово хлынуло на землю...

Судя по звуку голоса Сартори, Миляге показалось, что он встал из-за стола, но в такой кромешной тьме ни в чем нельзя было быть уверенным. Он и сам поднялся на ноги, опрокинув стул у себя за спиной.

– Ин Ово – чертовски грязное местечко, и, поверь мне, я не хочу пачкать этот Доминион, но боюсь, что это может оказаться неизбежным.

Теперь Миляга окончательно уверился в том, что столкнулся с каким-то обманом. Голос Сартори уже не исходил из единственного источника – он был незаметно рассеян по всей комнате и словно бы растворился в темноте.

– Если ты выйдешь из этой комнаты, брат, – если ты оставишь меня одного, – на Пятый Доминион обрушится такой ужас...

– На этот раз я не допущу ошибок.

– Да кто говорит об ошибках? – спросил Сартори. – Я говорю о том, что я собираюсь сделать во имя справедливости, если ты покинешь меня.

– Так иди со мной.

– Зачем? Чтобы стать твоим апостолом, учеником? Ты сам-то вслушайся в свои слова! У меня не меньше прав на то, чтобы стать мессией, так какого же черта я должен быть каким-то ссаным приспешником? Объясни мне – окажи хотя бы эту услугу.