А вот хозяин, наоборот, отличался разительно.

Длиннобородый, одетый в цветастый халат, тюрбан, сафьяновые сапоги с загнутыми носами... Ну, прямо как на иллюстрациях «Тысячи и одной ночи» или рассказов о Насреддине.

Плюс ему в карму за атмосферу и лайк за изобретательность.

— Мир вам, почтенный, — приложил он руку к груди и, коротко поклонившись, уставился на меня из-под кустистых бровей. — Чем я могу помочь уважаемому эфенди?

— Мир вам, почтенный хозяин, — ответил я в том же тоне и тоже приложил руку к груди. — Уважаемый эфенди ищет что-нибудь необычное.

— О! Это вы удачно зашли. Всё самое необычное, что есть в этом городе, вы найдёте лишь здесь, в лавке старого Абдулази́за Аль-Джу́мы...

Терпеть не могу эти восточные славословия, но делать нечего: вляпался — изволь соответствовать.

Любезностями мы обменивались минуты, наверное, три. Всё это время я шарил по полкам глазами, ища, за что зацепиться, а мой визави услужливо выставлял напоказ безделушку за безделушкой.

Поиски и мало что значащая болтовня завершились, когда я упёрся взглядом в очередной амулет. Один в один повторяющий «долларовую» пирамидку на входе, с глазом тёмно-багрового цвета, как будто подсвеченным изнутри, благодаря удачно выполненной стеклянной огранке.

— Прекрасный выбор, эфенди! — угадал мои предпочтения продавец. — Иной такой вы не найдёте во всём Леванте. И всё это за какие-то жалкие четыреста тысяч фунтов.

Очарование момента и места, сказочный колорит восточного таинства слетели с меня в мгновение ока. Десять тысяч полновесных российских рублей за какое-то барахло на шнурке?! А не объелся ли часом ухи этот Абдулази́з?

Нет, я, конечно, всё понимаю, надо поторговаться, без торга в арабском менталитете никак, но, блин, сам подход! Заломить несусветную цену, чтобы потом скинуть её раза в три? За тот товар, который и сотой доли от сказанного не стоит? Нетушки. Фиглярством страдать не намерен. А потому — нафиг! И амулет, и лавку с её хитровыделанным хозяином.

— Спасибо, почтенный, но от покупок сегодня я, видимо, откажусь, — повесил я пирамидку на место и развернулся к двери.

К моему немалому удивлению, торговец торговаться не стал. Пытаться меня удержать — тоже.

— Желание уважаемого эфенди — закон, — сложил он молитвенно руки и грустно вздохнул. — Мир вам, почтенный. Да будет отныне ваш долгий путь усыпан не только шипами.

— И тебе не хворать, — пробурчал я по-русски и толкнул дверь.

А когда вышел наружу и осмотрелся...

Чувствовал ведь: какой-то дрянью в лавке воняет. И так, видать, меня эта дурь вштырила, что ничего теперь кроме глюков не различаю. Мало того что дверь за спиной исчезла, так вместе с ней исчез и базар, и возвышающиеся за дорогой сирийские многоэтажки, и люди в нормальной одежде, и стоящие у обочин авто... и смартфон из кармана... и деньги...

«Ну, ты и сука, торгаш!» — мелькнула в башке запоздалая мысль.

Так круто меня ещё никогда в моей жизни не разводили...

Жаль, блин, что сразу не понял.

А сейчас единственное, что могу — это просто бродить по собственным глюкам и ждать, пока мозги не прочистятся...

* * *

Возвращение из небытия оказалось чрезвычайно болезненным. Тело ломило так, словно его неделю топтало стадо бизонов. Рёбра, конечности, почки, физиономия... ни одного здорового места. И, что любопытно, это были вовсе не глюки, как думалось изначально...

Ведь поначалу моё путешествие по миру «наркотических грёз» выглядело вполне безобидным.

Место, в котором я очутился, выйдя из лавки торговца, странным отнюдь не казалось. Обычный небольшой городишко, маскирующийся под Средневековье, как где-нибудь в Германии или Франции, только с реально замусоренными улочками, вонью на каждом углу и шатающимися где попало аборигенами.